Елизавета Петровна ласково провела рукою по волосам мальчика, глаза которого сияли воодушевлением.
— Да, дитя моё, — сказала она, — эти недра земные должны принадлежать тебе, я дарю тебе то, что кроется под землёю: ты оживишь там дух великого императора Петра. Господь да благословит тебя! Благодарю вас, господин профессор, — прибавила императрица. — Подумайте хорошенько, какую милость желали бы вы получить от меня.
Профессор Леман стоял перед нею ни жив ни мёртв. Но молодой князь воскликнул:
— Я помогу ему придумать, ваше императорское величество. Мы уже отыщем что-нибудь вдвоём, и я предупреждаю заранее, что буду просить для своего профессора чего-нибудь значительного! А теперь пойдёмте, пойдёмте, мой почтенный друг; если императрица разрешит, то мы сейчас же отправимся в нашу плавильню. Вы должны показать мне дальше, как происходит очистка благородного металла и как связуется кровь земных жил для употребления на пользу человека.
Императрица заключила его в объятия и расцеловала в щёки, после чего он ушёл, увлекая за собою профессора.
— Моя всемилостивейшая императрица желает приказать мне что-то? — спросил Разумовский, тогда как Елизавета Петровна с глубокой нежностью провожала взором мальчика.
— Да, — воскликнула она, внезапно становясь серьёзной, — я приехала сюда потолковать с тобою, но чуть не забыла обо всем из-за этого ребёнка! Что скажешь ты насчёт Апраксина? — продолжала государыня. — Ведь ты знаешь его и вверенные ему войска. По какой причине мешкает он в Мемеле? Отчего не подвигается вперёд? Отчего не вступает в бой?
— Трудно, — возразил Разумовский, — судить издалека о мероприятиях полководца в неприятельской земле; делать это даже опасно. Множество поражений австрийцев в последних войнах произошло не столько по вине генералов, сколько по оплошности придворного военного совета в Вене, который часто посылал им издали превратные и вечно опаздывавшие приказания. Апраксин — не новичок в военном деле; он честолюбив, обладает личною храбростью; армия у него молодецкая и должна быть снабжена всем необходимым после занятия Мемеля.
— Тем не менее он не вступает в бой и не двигается вперёд, — подхватила императрица, — тогда как я погибаю от нетерпения услышать, что эти отчаянные и нахальные пруссаки разбиты. Ведь Апраксин знает, что каждая его победа принесёт ему щедрую награду от меня, как знает и то, — прибавила она с мрачной угрозой, — что я неумолимо покараю всякую вину и всякую оплошность!.. Какой может быть у него повод плохо служить мне? Неужели этот прусский король достаточно богат, чтобы перевесить мои награды?! — с гневом и презрением воскликнула Елизавета Петровна. — Или достаточно могуществен, чтобы защитить моих слуг от моего гнева?
— Я долго наблюдал за ходом событий на свете, — ответил Разумовский, — и нахожу, что не всегда следует искать причины явления там, где оно обнаруживается... Вашему императорскому величеству хорошо известно, что я не люблю вмешиваться в политику; с меня достаточно быть вашим другом и сгонять тучи с чела моей государыни, насколько хватает моего уменья; но, раз вы обращаетесь ко мне с вопросом, позвольте и мне просить вас, в свою очередь, доверяете ли вы Бестужеву?
— Бестужеву? — повторила императрица, пожимая плечами. — А что мог бы он сделать? Я держу его в своей власти и могу превратить в прах; он ненавидит прусского короля не меньше, чем я ненавижу его; Апраксину я показала высшую цель честолюбия, как мог бы Бестужев помешать ему стремиться к ней, если бы даже и хотел?
— Он был, — ответил Разумовский, — близким другом сэра Чарльза Генбюри Уильямса, который, как вам известно, не останавливался ни перед чем, чтобы воспрепятствовать нашему союзу с Австрией и Францией.
— Как же, знаю, — сказала Елизавета Петровна. — И немало английских гиней перешло в его карманы; это я тоже знаю; но что мне за дело, — прибавила она с циничным равнодушием, — если мой государственный канцлер, который постоянно нуждается в деньгах, открывает для себя новые источники доходов, вместо того чтобы докучать мне? Он может сожалеть о тех английских гинеях, как и я могу сознаться, что прекращение субсидий от моего брата в Лондоне немного чувствительно для меня. Но Бестужев знает мою волю: союз заключён, война объявлена, какая же выгода ему рисковать, сопротивляясь моей воле, и какую власть имеет он над Апраксиным, чтобы вовлечь его в такую опасную и пагубную игру?