— Ваше императорское величество, — ответил граф, взяв руку императрицы, — то, что не осмеливается сказать вам никто при вашем дворе, я смею и должен вам сообщить. Я стою верным стражем при вас и вижу зорко и ясно; таким образом от меня не укрылись те взгляды, которые направляются из среды ваших придворных, отчасти боязливо, отчасти с надеждою, туда, где некогда предстоит взойти солнцу будущего.
Елизавета Петровна побледнела и мрачно потупила неподвижный взгляд.
— И ты это заметил? — тихонько промолвила она. — Ну, говори дальше...
— Бестужев, — продолжал Разумовский, — никогда не смотрит куда-нибудь открыто и прямо. По большей части он обращает свой взор совсем не в ту сторону, куда, по-видимому, устремлено всё его внимание; а между тем я подметил, как его сверкающие глаза также весьма пристально поглядывают на ту брезжущую утреннюю зарю будущего.
— Бестужев? — воскликнула Елизавета Петровна. — Но ведь он — старик, намного старше меня!.. Ведь ему в будущем предстоит одна могила!..
— Он не верит, чтобы смерть могла приблизиться к нему, — возразил Разумовский, — а если бы она и встретилась с ним, то он отвернулся бы в сторону, воображая, что может пройти мимо неё незамеченным. Вы знаете также, — продолжал граф, — что то, что сегодня смеет рассчитывать на щедрую награду, получит, пожалуй, жестокое возмездие в будущем. Вы знаете, как умён, как лукав Бестужев; неужели он не сумел бы обратить взоры податливого Апраксина именно в ту сторону, куда смотрит сам?
Елизавета Петровна в сильном волнении стала прохаживаться взад и вперёд по комнате, прижимая руки к бурно поднимавшейся груди.
— Если бы это было возможно, — произнесла она дрожащими губами, — если бы это было возможно, то мешкотность Апраксина получила бы объяснение. Но я не хочу... я не могу поверить этому; ведь если бы я поверила, то была бы готова забыть клятву, данную мною при восшествии на престол, и кровь полилась бы без милосердия, будь она даже благороднейшая после моей! — воскликнула государыня. — Не пощадил же мой отец, — тихонько прибавила она, — собственной крови, чтобы оградить от измены безопасность и величие государства.
— Я не обвиняю, — сказал Разумовский, — я ответил только на ваш вопрос. Я бдительно стерегу свою императрицу и умоляю её быть бдительной относительно самой себя.
— Я буду бодрствовать, — воскликнула Елизавета Петровна, — и беда, если мой бдительный взор откроет то, чего ты учишь меня бояться. Тогда, пожалуй, наступит пора, не щадя ничего, вверить будущность государства только тем, которые выказали себя моими истинными друзьями, которые соглашаются взять в руку меч лишь в том случае, когда они могут действовать в качестве царственных полководцев.
Она протянула графу руку, которую тот прижал к губам, причём поднял на государыню сияющий взор.
— Но, — прибавила императрица, — прежде чем осудить, я хочу испытать, хочу предостеречь. Никто не должен сомневаться в моей воле. Я приехала к тебе, — продолжала она, — потому что собираюсь послать гонца с моими непосредственными приказаниями Апраксину и потому что желаю выбрать для этого верного человека, который беспощадно и ясно передаст фельдмаршалу мою волю, который не позволит ни задержать, ни обмануть себя, который будет смотреть собственными глазами и расскажет мне всё виденное, — вот какого доверенного хочу я потребовать теперь от тебя. Ты ведь знаешь офицеров моей гвардии, — дай же мне такого надёжного гонца, в руку которого я могу безбоязненно вложить перуны моей ноли.
Разумовский подумал с минуту.
— Я не знаю, — сказал он наконец, — никого лучше поручика Преображенского полка Пассека. Он смел и ловок; он пламенно чтит честь и величие России и скорее готов упасть замертво с лошади, чем замедлить на один час свой путь, он видит зорко и не удовлетворяется одними пустыми речами. Я позаботился о его командировке в Ораниенбаум, чтобы поставить там на страже истинно русских людей и верных подданных моей государыни.
— Ты хорошо сделал, спасибо тебе! — произнесла Елизавета Петровна. — Пошли немедленно этому офицеру приказ явиться ко мне. Если он оправдает моё доверие, то ему не придётся пожаловаться на неблагодарность его императрицы. Ведь я — ещё повелительница и пока ещё имею власть устраивать по своему произволу и будущее.
Глухой удар потряс со звоном оконные стёкла.
Отрывистый вопль испуга раздался в соседней комнате.