Я работал минимум сто часов в неделю, надрывая свою задницу, чтобы просто прожить дни. Конечно, это сделало меня богатым. Но, черт возьми, что значат деньги, если ты несчастен на уровне души?
Тея дернулась в моих объятиях, издав легкий всхрап, вызвавший у меня улыбку и вспоровший то глубокое душевное несчастье, которое я испытывал с тех пор, как она уехала в Стэнфорд не попрощавшись.
Она всегда должна быть рядом.
И мне нужно показать ей это.
По свету за шторами я понял, что мы проспали всю ночь и часть утра — было слишком светло, чтобы это был день или ранний вечер.
Если честно, мне было плевать, какое сейчас время суток.
Я просто был счастлив находиться здесь.
Глядя на спящее лицо Теи, я задавался вопросом, что именно в ней сокрушило меня.
Конечно, она была хорошенькой. Но что-то в ее чертах ставило меня на колени.
В буквальном смысле.
Она была очень худенькой, и я хотел, чтобы она съела еще немного вредной еды перед нашим отъездом, просто чтобы заставить ее немного набрать вес— ее фигура была чересчур стройной. Она была создана для соревнований. Это было в ее костях, в ее конечностях. Смотреть на нее было все равно, что смотреть на человеческую версию высокопроизводительной машины.
Она была «Порше» по сравнению с «Форд Фокус» любой другой женщины.
Она была ходячим мокрым сном, который преследовал меня половину десятилетия и, как я надеялся, будет преследовать меня еще очень долго.
Тея наморщила нос, и небольшие серьги-колечки в ушах, которые она носила, развернулись, когда она потерла лицо рукой.
— Почему я сплю на влажном пятне? Гадость, — пробормотала она.
Я улыбнулся, потому что почти ожидал, что она в ужасе выскочит из постели — она просыпалась таким образом уже не в первый раз. С отвращением к своему нарушению самообладания, нервозностью по поводу того, что мы сделали — как будто это было противозаконно.
— Женская прерогатива, — поддразнил я, почувствовав облегчение.
— Несправедливо.
— В следующий раз на нем буду спать я. Как тебе такое?
— Справедливо, — пробормотала она.
— Равноправие, — поправил я с улыбкой и, наклонившись, поцеловал ее в висок.
Вздохнув, Тея повернулась и прижалась ко мне. Через секунду она была в моих крепких объятиях, закинув ногу поверх моего бедра, и я не удивился, когда ее рука обхватила мой утренний стояк и направила его в себя, снова соединив нас.
Я всегда хотел ее.
Всегда.
Это желание никогда не исчезнет.
Но в этот момент я был счастлив просто лежать с ней рядом.
То, что она хотела немедленно установить связь, разозлило, хотя мой член пел от радости.
Я знал почему.
Она пыталась извлечь из этого отпуска как можно больше. Взять от меня столько, сколько могла, поглотить все возможное, готовясь к следующей засухе.
Но я устал от изобилия, как и от голода с ней.
Поэтому я придержал ее за бедра, когда Тея начала двигаться, прекрасно зная, что она еще не готова заниматься любовью.
— Никакой спешки, — пробормотал я ей в щеку и поцеловал ее.
— Я хочу тебя, — выдохнула Тея, заставив мой член дернуться, потому что она говорила на его языке.
Но я был больше, чем просто мой член.
Упомянутый придаток наелся кисок, которых особо не хотел и использовал только для того, чтобы избавиться от желания и потребности в единственной женщине, в которой ему было отказано, и которую я — и мой член — действительно хотели. Итак, я плавно перевернул Тею, чтобы оказаться сверху. Когда ее пальцы ног впились мне в икры, я едва не замурлыкал. Бл*дь, это так хорошо.
— Ты пытаешься убить меня? — проворчал я, вздохнув, и уткнулся лбом в ее лоб.
Тея напряглась, и я проклял свой глупый дурацкий мозг за то, что он придумал спросить что-то настолько глупое, когда понимал, что не допустить этого было ее главной заботой.
Бл*дь, то, что это могло вызывать беспокойство, было как минимум нелепо. Если бы я мог сказать ее матери, что я о ней думаю, я бы, нахрен, сделал это.
Вместо того чтобы извиниться, я поцеловал Тею. Долго и медленно. Но крепко и влажно. Заставляя ее умолять перевести дух, просить еще.
Требовать меня.
Она колыхалась подо мной, словно сама вода, текла вокруг меня, пока я не был поглощен ею. Ее руки обвились вокруг моей спины, и она прижала меня к себе, крепко сжимая ногами, подаваясь навстречу, принимая меня как можно глубже.
Я не трахал ее.
Я ее любил.
Я давал ей все, что только мог, и даже больше в тщетной надежде на то, что она поймет, насколько это правильно.