Мейеры были похожи на многих приемных родителей — брали детей ради дополнительного пособия. Но я их не винила. Они не были жестокими, как другие приемные семьи, в которых я жила, и не скупились на еду и заботу. У них была больная дочь, лекарства которой стоили целое состояние, и они нуждались в любой помощи, которую могли получить. Мейеры были намного лучше, чем моя последняя приемная семья, Эмма хорошо кормила меня и другого приемного ребенка, следила за тем, чтобы мы с Кенни были хорошо одеты, и в целом заботилась о нас.
Я не расстраивалась по поводу ее незаинтересованности во мне. Как я могла? Я навещала Луизу, проверяла ее и помогала, когда не была занята учебой. Ее аура тоже «говорила» со мной, и на этот раз я не могла ее игнорировать, потому что она, казалось, занимала всю комнату, заползая в углы, проникая сквозь стены, и то, что она сообщала, было плохим.
Мне не нужно было смотреть в медицинские документы, чтобы сказать, что Луиза не задержится долго в этом мире. Как бы Эмма ни экономила на всем, чтобы купить медикаменты, сколько бы дополнительных смен ни брал Джон, лекарства не работали.
На мой взгляд, этот дар совсем не был подарком. Знание таких вещей в лучшем случае было неудобным, а в худшем — жестоким.
Знать, что Луиза скоро умрет, независимо от того, что ее любили родители, независимо от того, что они убивали себя, чтобы сохранить ей жизнь? Это было неправильно. Очень неправильно.
Но тогда многое в этом мире было неправильным.
Я не должна была потерять папу из-за несчастного случая с лошадью. А мама? Ей не следовало сдаваться и кончать с собой из-за его потери.
Меня всегда это возмущало, но бабушка сказала, что мой отец был маминым Единственным.
Как Адам был моим.
Моим единственным.
Только моим.
Эта мысль ошеломила меня, и я остановилась, — долгая прогулка до дома могла немного подождать, — чтобы посмотреть на ярко-голубое небо. Прямо как аура Адама до тех пор, пока он не заговорил о Каине и нотка печали не проникла в его настроение, изменив ее.
Мейеры жили на границе хорошей и плохой части города. Городской бассейн, где я занималась, находился в плохой части, поэтому я всегда торопилась побыстрее пройти первую половину пути и чувствовала себя более расслабленно во второй.
Я всегда втягивала голову в плечи, когда шла по Лоуренсу. Разбитые машины были нередким явлением. Часто краем глаза я замечала, как торгуют наркотиками, и всегда старалась идти быстрее, опустив глаза.
По мере того, как я подходила к дому Мейеров, облезлые одноэтажные дома, стоявшие вдоль дорог в первой половине моего пути, постепенно сменялись добротными коттеджами. С лужайками, которые косили каждую неделю, с детскими игрушками, валяющимися во дворе, и с газетами, которые раз в день разносчик бросал на крыльцо.
Дом Мейеров был таким местом.
У Мейеров был самый респектабельный дом, в котором я когда-либо жила. Подойдя к нему, я посмотрела на аккуратно выкрашенную вагонку, крышу без протечек и аккуратно подстриженные живые изгороди, обрамлявшие участок с двух сторон, и задумалась над иронией судьбы.
Если бы Луиза не заболела, попала бы я сюда?
Если бы мой отец не умер, впихнули бы меня в систему после смерти моей бабушки?
Именно все это привело к моей встрече с Адамом?
«Особенные» были редкостью. Такие люди выходили за рамки экстраординарности, но в моем роду они были. Кинкейды были цыганами в двенадцати поколениях, и я была первой, кто нарушил эту традицию.
Адам был полной противоположностью цыгана. Гадже — он был американским звездным мальчиком с яркой белозубой улыбкой, достойной рекламы зубной пасты, и телом, созданным для спорта. От этого он казался еще прекраснее. (Прим.: словом «гадже» цыгане, или ромы, называют всех не цыган).
И «прекрасный» не было преувеличением.
Я не могла понять, как они могли быть близнецами, потому что если коснуться сути, то Каин не был прекрасным. Может быть, для других и был, но не для меня.
Адам был легким.
Чистым.
Я не сомневалась, что он не был чистым в библейском смысле. Но его душа? Она была хороша.
Мое сердце переполнилось, когда я подумала о нем, и когда вошла в дом, то увидела, что Эмма, склонив голову набок, смотрит на меня со странной улыбкой на лице.
— Ты выглядишь иначе.
Мои глаза округлились, а когда мы встретились взглядами, щеки мгновенно залило румянцем. Я увидела печаль Эммы, хотя она не сказала ни слова, и поняла, что у Луизы снова не было улучшения. Опустив глаза вниз, я пробормотала:
— Правда?
Я чувствовала, как Эмма взглядом скользит по мне, пытаясь понять, почему я выгляжу иначе. Насколько я знала, внешне ничего не изменилось, чтобы она могла догадаться, что сегодня утром произошло кое-что необычное.