Поэтому, когда Роберт обнял меня и прошептал на ухо: «Поздравляю, детка», я услышала в его голосе гордость и, после того как подарила ему такое сильное объятие, на которое только была способна, улыбнулась ему.
Я чувствовала себя неловко от проявлений привязанности, и это пришло из детства, в основном проведенного в системе патронатного воспитания, но в моменты, такие как этот, было приятно чувствовать волнение.
Особенно когда это привело к тому, что меня обнял Адам.
Во плоти, на расстоянии не менее метра между нами, сегодня он был особенно красив.
Темно-синие глаза, которые напомнили Атлантический океан, прекрасно контрастировали с его сливочно-золотистой кожей. Челюсть была твердой, квадратной, и в данный момент его подбородок и нижнюю часть щек покрывала щетина. Губы были мягкими, верхняя — полной, нижняя — чуть шире, и когда Адам улыбался, все его лицо светилось.
Мне казалось, что прошли годы, с тех пор как я в последний раз видела его широкую улыбку. Конечно, он улыбался мне сейчас, когда обнимал, но это была не первая улыбка, которую он подарил мне с тех пор, как мне было пятнадцать лет, а ему шестнадцать.
Когда Адам крепко обнял меня, я закрыла глаза, потерявшись в его тепле. Золотистые волосы коснулись моей щеки… словно шелк, — и у меня по спине пробежала дрожь. Его тело, мускулистое благодаря тренировкам, прижалось к моему благодаря лишь силе его объятий.
Эти моменты были всем, что мы себе позволяли.
Ну, не совсем так.
Это было все, что позволяла я, и, поскольку я держала вещи в определенных пределах — это дарило ему холод.
Адам его чувствовал. Я знала, что это так. Невозможно было избегать связи между нами, но он игнорировал это. Стремился отложить это на второй план. Полная противоположность мне.
Хотя я знала, что вместе мы токсичны, я не могла уклониться от своих чувств. Я прятала их поглубже, пока он был рядом, а затем выпускала, едва оставалась одна и могла зализать свою рану. Беда в том, что рана давно зажила, а его яд все еще циркулировал по моей крови.
После этого объятия улыбка Адама стала деревянной.
— Ты ушла в отрыв, Теодозия.
Я отстранилась и скривила губы.
— Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда ты меня так называешь.
Роберт хлопнул меня по спине.
— Но в зале было приятно слышать это имя.
Я закатила глаза.
— Это заставляет чувствовать, что мне девяносто.
— Это часть твоей культуры. Ты должна принять это, — упрекнула Анна.
Прошло много времени, с тех пор как я была частью своей культуры, но я решила не напоминать ей об этом. Она это знала.
Я пожала плечами, немного неуклюже, и ответила:
— Спасибо, что пришли посмотреть.
Глаза Анны округлились.
— Как будто мы могли пропустить твои первые игры!
— Ты блестяще справилась, — с восторгом сказал Роберт. — Это твой последний заплыв на сегодня, не так ли?
— Да, следующий — завтра, — ответила я.
— Время ужина с семьей? — подгоняла нас Анна, отчего я снова улыбнулась.
Улыбнулась, даже когда она протянула ко мне руку и взяла в ладонь золотую медаль, посмотрев на нее так, словно прикидывала цену.
Конечно, при желании она могла купить любую такую, даже сделанную из платины, но эта семья ценила тяжелый труд. Этого нельзя было отрицать.
— С удовольствием. Я голодна. — Я наморщила нос. — Только не говорите тренеру, что я ела.
— То, что происходит в ресторане, остается в ресторане, — торжественно заявил Роберт, обхватив жену за плечи и подтолкнув ее к выходу, оставив нас с Адамом на несколько секунд наедине.
— Привет, — сказал он грубовато, как будто не здоровался со мной всего несколько минут назад.
Я была удивлена отсутствием застенчивости с моей стороны, когда повторила:
— Привет, — и приподняла подбородок, — ты собираешься поздороваться по всем правилам?
Адам вздохнул, что я восприняла как отказ, а затем пробормотал:
— Наверное, нет.
Мои губы сжались, хотя я понимающе кивнула, и мы продолжали стоять, смотря друг на друга. Постепенно вокруг нас собралась толпа, было сделано несколько снимков, но никто из нас ничего этого не замечал. Как мы могли?