Хотя Дженис и не вписывалась в этот кошмар из нержавеющей стали, ее еда была чертовски вкусной, и мой голодный желудок, заурчавший от аппетитных ароматов готовящейся еды, выдал мое присутствие.
Дженис подняла свой взгляд и тут же улыбнулась, увидев меня. Она не была красавицей, но ее улыбка делала ее такой. У Дженис были ярко-голубые глаза, волосы пшеничного цвета и круглые щеки, которые всегда были ярко-розовыми. Она всегда носила старомодный передник, даже если под ним были штаны для йоги, и она делала самые лучшие брауни, которые я когда-либо ела в своей жизни.(Прим. перев.: брауни— квадратные шоколадные пирожные с грецким орехом).
— Привет, маленькая чемпионка! — радостно воскликнула она, заключая меня в крепкие объятия.
Засмеявшись, я сжала ее в ответ так же крепко, как и Питера.
— Вчера у меня был напряженный день, — пробормотала я.
— Хочешь поговорить об этом? — спросила она, приподняв брови.
Прикусив губу, я кивнула, мне было трудно смотреть ей в глаза. У меня никогда не было женщины постарше, с которой я могла бы поговорить о таком личном. Я имею в виду, что, вероятно, могла бы поговорить с Эммой, но мне всегда казалось, что она слишком занята, и я не хотела обременять ее своими проблемами. Анна абсолютно не была в этом заинтересована, но Дженис? Я знала, что она мне поможет.
— Хочешь мороженое или свежеиспеченное печенье? — спросила она, все еще глядя на меня сверху вниз.
— А можно и то, и другое? — нерешительно спросила я, и Дженис подозрительно на меня прищурилась — она знала, что я не ем вредную пищу. Ну, я, конечно, хотела, но не могла. Мое тело было машиной, и, к сожалению, мне приходилось постоянно заправлять его правильной едой, иначе последствия в виде ухудшения результатов в воде не заставили бы себя долго ждать.
— Хорошо, это будет мороженое с печеньем. Присаживайся.
Я уселась за большой квадратный кухонный стол с восемью табуретами, стоящими вокруг него. Я часто сидела за ним, пока Дженис готовила, и Питер обычно присоединялся к нам, когда не был занят работой. Он был не только водителем, но также ухаживал за садом и выполнял другие поручения по дому.
Когда Дженис достала печенье и мороженое и принялась готовить угощение, я поняла, что не могу ждать, мне нужно было срочно выговориться.
— Я ездила в свой район, в котором выросла, — выпалила я, не дожидаясь, пока Дженис сядет.
— Ты родом из Форт-Уэрта? — Глаза Дженис удивленно распахнулись.
— Ага, — кивнула я. — Я-я не собиралась туда ехать, но мне просто нужно было это сделать. Я была взволнована и нуждалась в ответах.
— Ты получила их?
— В большем объеме, чем ожидала. — Я сглотнула. — Моя мама не умерла, Дженис. Она жива.
— Я знаю, дорогая, — вздохнула Дженис и, протянув ко мне руку, похлопала ею по моей. — Это было в твоем досье. Роберт предупредил всех нас, что ты не знаешь правды.
На секунду я просто застыла, открыв рот.
— Зачем он это сделал? — воскликнула я. — Почему просто не сказал мне?
Во мне вспыхнул гнев, образуя грибовидное облако в душе, но несмотря на это я знала, что не могу винить Дженис.
В этом не было ее вины.
Дженис взяла меня — чужого ребенка, ребенка убийцы — под свое крыло, не порицая, и я знала, что в этом дерьмовом мире, в котором мы жили, если бы люди знали то, что знала она, они осудили бы меня.
Я закусила губу, не зная, как себя чувствую. Какая-то часть меня хотела плакать. Но мама не заслужила той участи, что выпала ей, поэтому у меня не было времени для слез и растерянности.
— Я собираюсь разбогатеть, Дженис. Я собираюсь заработать миллион и вытащить ее из тюрьмы.
Мой гнев нисколько ее не удивил.
— Ешь, — протянув руку, она вручила мне мороженое, уложенное между кусочками печенья.
Мои губы сжались, но я приняла угощение.
— Он избивал ее, — прошептала я. — И он избивал меня.
— Поэтому твоя мама это сделала? — поинтересовалась Дженис невозмутимо, словно спрашивала у меня рецепт торта.
— Да. Леди, с которой я говорила, сказала то же самое.
— Ну, тогда не могу сказать, что виню ее, — сказала Дженис, поджав губы.
На этот раз мои глаза наполнились слезами. Я хотела, чтобы кто-то помог ей. Моя бедная невиновная мама. Она не заслужила такой судьбы, и я должна была верить в то, что шла по этому пути не только для того, чтобы обрести Адама, но и для того, чтобы вытащить ее из жизни, которая была хуже смерти.
Странствия были у нас в крови.
Цыгане не должны были оставаться на одном месте слишком долго. Наши идеалы были другими, они внедрялись в нас веками, делая нас кочевниками с колыбели.