На следующий день после покушения генеральное консульство с самого утра было оцеплено сотрудниками турецкой секретной полиции в штатском. Ни выходить, ни входить в консульство никому не возбранялось, но стоявшие у входа агенты совершенно беспардонно вглядывались в лица входящих и выходящих, словно старались кого-то опознать. Советский посол в Анкаре отправился к министру иностранных дел Сараджоглу и заявил категорический протест по поводу происходящего. Сараджоглу изобразил на лице полное изумление, сказал, что ему ничего не известно, и тут же пообещал, что оцепление будет немедленно снято.
Но оцепление снимать и не думали. А 2 марта сотрудник консульства Иван Беззуб был арестован, как только вышел за ворота консульства; он вырывался, протестовал, но это ему не помогло. На первый взгляд его арест выглядел очень странно: Беззуб никак не был связан со спецслужбами, был, так сказать, «чистым дипломатом», и поэтому сначала было непонятно, за что же его арестовали. Беззуб вернулся в консульство во второй половине дня, и все сразу разъяснилось. В отделении полиции, куда он был доставлен, его личность сверяли с фотографией Павлова — то есть Георгия Мордвинова. Из того допроса, который был ему устроен, также явствовало, что полиции требовался Георгий Мордвинов. Беззуба просто с ним спутали: оба были высокого роста, широкоплечие, а главное, с выдающимися монгольскими скулами.
4 марта был арестован при выходе из своей квартиры в европейской части еще один советский гражданин — Корнилов. Он весьма удивился этому. Правда, Корнилов был профессиональным агентом. Но от дела о покушении к нему не тянулось ни одной нити. Стало ясно, что турки ищут козла отпущения, и что какая-то спецслужба — скорее всего германская разведка — надоумила их арестовать двух попавших когда-то в её поле зрения офицеров советской разведки. Кто же конкретно был организатором покушения, турки, разумеется, не знали.
Обстановка вокруг консульства сложилась крайне напряжённая. Офицеры разведки, работа которых в значительной степени зависела от нормальных условий работы консульства, пришли к выводу, что Мордвинову нужно сдаться турецкой полиции. Особенно хорошо это понимал Эйтингон: каждый день такой осады делал работу агентов в Стамбуле всё более сложной.
Два дня ушло на то, чтобы объясниться с Москвой и получить у неё разрешение на добровольную сдачу Мордвинова турецким властям. Эйтингон пришел его проводить.
В своих воспоминаниях Мордвинов замечает, что перед тем, как выйти из консульства, они присели «на дорожку», помолчали, как положено. А когда уже были у двери, Эйтингон, положив ему руку на плечо, спросил:
— Знаешь, зачем этого Папена на самом деле надо было убрать? У него, если вдруг «Гитлер капут», самые высокие шансы заменить фюрера. И он не шизофреник. Он живо с Англией и с Америкой заключит мир. И мы с Германией — один на один…
— И что это меняет? — угрюмо спросил Мордвинов.
— С точки зрения того, что сделано, — ничего. Но ты должен знать: нам нужно, чтобы взрыв выглядел делом рук немецких спецслужб. И для немецкого генералитета, и для турок. Вроде поджога рейхстага. Официально пусть звучит что угодно. А про себя чтобы думали — фон Папен участвовал в спектакле, цель которого — втянуть Турцию в войну. Чтобы немцы так думали и турки.
— Понятно, — кивнул Георгий. — Красивая задача. Стоит того, чтобы её решить.
Перед выходом Мордвинова на улицу они обнялись. Мордвинов держал в руке красный чайник, с которым не расставался никогда.
Сказать, что Георгий не испытывал ни малейшего волнения, было бы неправдой. Хотя он и уверял себя, что у турок ничего нет против него, он мог и ошибаться. А кроме того, не обязательно им было что-то иметь. Вопрос с советскими агентами, судя по всему, был для них уже решён.
После задержания без предъявления ордера на арест Мордвинов был переправлен в Анкару, помещён в одиночную камеру, и начались допросы. То, о чём его спрашивали, сразу показало Георгию, что у турок и в самом деле нет против него никаких реальных улик. Распознали ли они в нём и Корнилове агентов или их кто-то на них навёл, не имело в данном случае особого значения: доказать причастность первого и тем более — второго к состоявшемуся покушению они просто не могли. Но выслужиться перед немцами, видимо, хотелось. Поэтому турки сделали ставку на лжесвидетелей, пошли проторённой дорожкой фабрикации дела.