Для многих высших офицеров МГБ с первого дня стало ясно, что арест Абакумова — это начало новой чистки. Но даже они не подозревали, какого масштаба репрессии готовятся в очередной раз против преданных стране и своему делу людей.
Поскольку Игнатьев, Хрущёв и Рюмин вели речь о «сионистском заговоре», первый удар был нанесён по офицерам-евреям. Вот почему, когда ничего еще не подозревавший генерал Эй-тингон вернулся в Москву, он был арестован людьми Рюмина.
Игнатьев и Рюмин, копируя «костоломов Ежова», призывали следователей не стесняться в выборе средств, чтобы получить нужный результат. Следователю, который возглавлял следствие по этому делу, удалось выбить фантастические признания у начальника токсикологической лаборатории МГБ Майроновского (он отказался от них в 1958 г.) и у заместителя начальника секретариата Абакумова — Бровермана.
Но когда в конце 1952 года Рюмин, тогдашний заместитель министра госбезопасности Игнатьева, был снят с должности, следственная часть оказалась не в состоянии представить обвинительное заключение против Майроновского в том виде, в каком его подготовил Рюмин.
Врачи-евреи, находившиеся под следствием, обвинялись в том, что выполняли задание Абакумова. Приписываемые им преступления казались чудовищными: они, якобы, планировали уничтожение советских руководителей с помощью ядов, полученных из МГБ. Но показания начальника токсикологической лаборатории, которая, якобы, снабжала их ядами, не подкреплялись признаниями врачей, арестованных по делу «заговорщика» Абакумова: врачи даже не имели понятия об этой лаборатории. Налицо была явная подтасовка фактов.
Каким образом велось следствие при «министре-демокра-те» сегодня уже широко известно. Подследственных зверски избивали, помещали в карцеры со специальным охлаждением, почти постоянно держали в наручниках и кандалах. И это происходило не в средневековье, даже не на заре революции, а в начале 1950-х годов!
Любопытно, что протоколы допросов, если они не содержали желаемых признаний, просто уничтожались. Это было в духе Хрущёва: по его приказам на всем протяжении его правления из архивов изымались и уничтожались документы, способные пролить свет на многие вещи: на его собственную роль в репрессиях конца 1930-х годов и на государственный переворот 1953 года, который совершили Хрущёв и армейские генералы.
Софья Исааковна Эйтингон — сестра генерала Эйтингона. Она была арестована и осуждена по «делу врачей»
Пытки и издевательства свою роль сыграли. Из всех подследственных «заговорщиков» только Абакумов, Эйтингон, Питовранов и Матусов ни в чём не признали себя виновными.
Через две недели после ареста Эйтингона арестовали его сестру, которая была врачом. По сценарию Рюмина, именно она выступала в роли связного между врачами-убийцами и заговорщиками в МГБ. Осуществляла же она эту связь через своего брата — генерала Эйтингона. В те дни Москва была буквально наводнена слухами — один страшнее другого. «Еврейские врачи и фармацевты травят простых советских людей», — слышалось в пивных, в скверах, в подъездах. Поговаривали и о возможных погромах. В доме воцарился страх.
Детям сказали, что отец находится в командировке, для них это было нормальным объяснением: ведь он так часто уезжал. Правда, на этот раз командировка, похоже, затянулась, но всё же его отсутствие не воспринималось как что-то из ряда вон выходящее. Теперь мы понимаем, в каком постоянном страхе, скрываемом от нас, жила наша мать: ведь она узнала, что отец в тюрьме.
Спустя много лет она рассказала нам, что чувствовала в то время. Ведь отец был реалистом, он прекрасно знал, какой порядок установлен в стране, и в 1946 году, когда мать сказала ему, что ждет второго ребёнка, он, горько улыбнувшись, произнёс: «Это прекрасно, это замечательно, но вся сложность в том, что я, наверное, даже не успею вырастить Леонида». На самом деле он высказал то, что камнем лежало на его сердце.
Генерал — лейтенант Евгений Питовранов (1915–1999). Он отрекся от товарищей, поддержал абсурдные обвинения в их адрес и остался в руководстве МГБ
После ареста генерала семья его оказалась в безвыходном положении. Хотя Муза и дети оказались без всяких средств к существованию, ужас их положения был даже не в этом. Муза, хорошо помнившая опыт довоенных арестов, когда не щадили ни взрослых, ни детей, очень боялась, что арестуют и её, а маленьких Леонида и Музу отправят в разные детские дома, поменяв им имя и фамилию. Если Леонид уже посещал школу и был смышлёным мальчиком, то его сестре было всего 4 года, и мать очень боялась, что девочка потеряется, и найти её уже не удастся. Поэтому она писала тушью имя и фамилию маленькой Музы на ленточках, проглаживала ленточки утюгом, чтобы буквы не полиняли во время стирки, и вшивала эти ленточки в трусики, в поясочек, на котором держались чулки, — словом, во все детское бельё. Она надеялась, что таким образом девочке удастся сохранить память о том, кто же она, откуда, как её на самом деле зовут…