— Ну как? — спросила мать.
— Где-то в лесу хлобыстнуло,— ответил Михал. — В той стороне, за гумном, где старые березы...
Дождь лил всю ночь и все утро. Утих только к полудню.
Бабка Баландиха и голая березка
После той памятной грозовой ночи Костик заболел. Он весь горел, как в огне, по ночам бредил, вскакивал в постели, звал старших.
— Тише, мой сыночек, тише, родненький! — успокаивала сына Ганна.— Давай сменю компресс... А может, соколик, ты отвару выпьешь? Выпей, мой голубок!..
— Так он же, мамочка, такой горький...
— А где ж ты видел, мой сынок, чтоб лекарство было сладкое? Оно всегда горькое...
Как-то утром, едва рассвело, дядька Антось запряг Сивака и привез из Миколаевщины шептуху бабку Баландиху. Она в округе славилась тем, что лечила от всех болезней, начиная от простуды и кончая грыжей, лечила старых и малых, мужчин и женщин.
Это была худенькая, сгорбленная старушка — поговоривали, что ей перевалило уже за сотню. Жила одна в маленькой и такой же ветхой, как она сама, хатенке, собирала в поле и в лесу разные травки. Баландиха никогда не разлучалась с огромным мешком, внутри которого были нашиты отдельные кармашки для трав. Этим мешком миколаевщинские матери стращали своих непослушных чад:
— Тише! Вона Баландиха идет. У нее мешок большой. Не плачь, не то бабка услышит и заберет в мешок.
Когда шептуха вошла в хату, Ганна хлопотала у печи, а Костик, сидя на полатях, пил чай, настоянный на липовом цвете и сухой малине.
Увидев сгорбленную старуху, мальчик проворно юркнул под постилку: он не столько испугался Баландихи, сколько ее мешка...
Бабка присела на скамеечку рядом с Костиком, погладила его шершавой ладонью по голове и зашептала беззубым ртом:
— Далеко-далеко, за морями, за горами, за лесами и лугами, куда ворон и косточек не заносил, растет дерево, а из-под того дерева вытекают три ручейка. В одном вода живучая, во втором гаючая, в третьем силу отнимучая...
Баландиха достала из своего мешка маленькую бутылочку с водою и трижды брызнула Костику на лицо и на грудь:
— Вода гаючая, вода живучая! Гоните хворь на сухой бор!
Бабка изгоняла «перепуг», лила над головою Костика растопленный воск в мисочку с холодной водой, давала ему нюхать какие-то пахучие цветы и рассказывала Ганне:
— Нет на этом свете ничего сильнее воды: она и огонь любой потушит, и отмоет любую грязь, одного только не может отмыть — грешной души...
На прощанье шептуха достала из своего мешка три пучка зелья и, положив на стол, сказала:
— Вот тебе, моя дочушка, ромашка, вересок и язвенник. Надо запаривать все разом и давать хлопцу по ложечке. Вересок и язвенник можно и отдельно пить...
Баландиха стала собирать свои манатки в мешок и, уходя, наказывала Костику:
— Ну, поправляйся, семечко мое!
— Погодите, бабуля. Вот вам за хлопоты и за вашу доброту, — сказала мать, протягивая ей сверток, в котором были кусок сала и сыр.— Антось сейчас коня запряжет.
— Нет, моя детка, я уж пойду... По дороге разные травки и цветики буду собирать. В лесу передохну, посижу где-нибудь на мху, посмотрю, может, подмаренник цветет, послушаю, как пташки щебечут, как ветер лист колышет...
Вечером, видя, что Костик не спит, подсел к нему на полати Михал:
— Ну, что у тебя, Кастусек, болит? Ничего? Вот и ладно... Смотри, что я принес.
Отец снял с гвоздя свою лесниковскую сумку и насыпал сыну горсть душистой сочной земляники, среди которой попадались и черничины.
— Повсюду солнце выжгло ягоды, да я знаю в лесу такое местечко, где и в сухое лето можно полакомиться.
Костик съел несколько ягод и спросил:
— Тата, а тата, почему звезд на небе не видно?
— Затянуло небо... Поди, снова дождь будет.
— Нет! Я знаю почему. Звезды пошли в дом ужинать. Поедят и снова будут светить...
Спустя несколько дней Костик как ни в чем не бывало бегал по двору, помогал Владику и Алесю пасти коров и овец.
— Смотри-ка, а все же Баландиха помогла,— сказала Ганна.
Кто его знает,— уклонился от ответа дядька Антось.— Баландиха вылечила или не Баландиха, но хлопец встал на ноги — и слава богу...
***
Осень в тот год выдалась холодная и дождливая. Как начались дожди к жатве, так и лили до первых заморозков. Жито проросло в снопах, отава погнила в прокосах. Правда, грибов уродило, хоть косой коси. Но никого они не радовали: все хорошо в меру.
Солнце изредка пробивалось из-за темных туч, быстро бежавших по небосклону. Холодный дождь сперва лил ливмя, а потом моросил и моросил без конца... Не унимался ни днем, ни ночью.
— Какая-то напасть господня,— говорила иной раз Ганна.— Все летечко сушило и жгло немилосердно, а теперь гноит...