— Туда ему и дорога-а-а! — тянул басом «поп».
Хор подхватывал:
Хлопцы, спявайце!
Недавяркі, спявайце!
Охо-хо-хо-хо!
Еще через день в тюрьме был «большой шмон» — проверка. Трясли сундучки заключенных, сенники, ощупывали каждый шов одежды, заставляли раздеваться. Стихи Кастуся были в надежном тайнике — дома у Пикулика. Но при нем были деньги, целых пятнадцать рублей, в то время как дозволялось иметь не больше рубля. Досадно будет, если отнимут. А куда их девать?
У Кастуся за зиму отросла густая и длинная борода. Может, попробовать? Он спрятал в бороде свои и Дурмашкина деньги, маленький перочинный ножичек Лейвика. Когда проверка кончилась, староста камеры сказал:
— Ну, Мицкевич, знай: была борода твоя — стала наша!
В Добромысленском переулке
Что ни поп, то своя молитва. Что ни начальник тюрьмы, то свой набор издевательств над людьми.
После убийства Славинского арестантов принялись тасовать: для одних менялся только номер камеры, другие же вообще очутились за стенами замка. Мицкевич и еще семеро «крепостников» (так называли осужденных к заключению в крепости) попали в женскую тюрьму в Добромысленском переулке, неподалеку от Брестского вокзала.
Прежде здесь держали краткосрочников, а после знаменитого манифеста 17 октября 1905 года рядом с небольшим, красного кирпича корпусом выросло два уродливых строения. Их наскоро обнесли высоким забором, окна затянули колючей проволокой, и милости просим — получился новый «казенный дом». Сюда переселили женщин из замка, ибо там стало тесно: очень уж много поставляли «жильцов» судебные учреждения края. Архитектор Пищалин, строивший тюремный замок, должно быть, не думал, что в нем будет так завозно.
Теперь стали отселять оттуда и мужчин.
В тюрьме как в тюрьме — человек всегда на привязи. Но на новом месте были свои неудобства: во-первых, вовсе перестали доходить письма, во-вторых, почему-то никого не пускали на свидания, даже самую близкую родню. В пищалинском замке хозяйничал Дождик, здесь — старший надзиратель Алейчик. У этого тюремного «батьки» — свои законы, свои правила, свои более строгие порядки.
Там, в замке, от утренней до вечерней поверки камеры нараспашку, можешь на своем этаже и в своем отсеке ходить в гости к соседям. Здесь же клетка весь день на замке. Там «крепостники» пользовались определенными привилегиями: можно было ходить в своей одежде, самим закупать продукты и кашеварить (для этого отпускалось десять копеек на человека), в каждой камере был свой самовар. На всем этом Алейчик поставил крест...
Зато здесь, на тюремном дворе, раз, а то и дважды в день показывалась Беатриче — дочь старшей надзирательницы женского отделения Соловьевой. Это была необыкновенно красивая, хорошего роста и сложения девица лет двадцати. Со вкусом одетая смуглая красавица появлялась всегда в полдень и неспешным шагом шествовала через весь двор в краснокаменное здание, где властвовала ее мамаша — лютый и дикий зверь. Как звали дочь надзирательницы, никто не знал, но Кастусь, впервые увидев ее, гордую и прекрасную, сказал:
— Идет Беатриче... Кто читал сонеты Данте? Такой, мне кажется, была та прелестная итальянка...
С того дня и пошло: Беатриче.
Кастуся, когда он сидел в замке, всю зиму напролет почти каждую неделю навещала сестра Михалина. Приносила передачи, домашние и деревенские новости. Это она первая принесла весть о Владиковой свадьбе. Владик взял в жены Любу Прокопович из Кучкунов. Ее младший брат Алесь учился в Смолярне. Что ж, Люба — девушка работящая, пусть живут в мире и согласии.
Несколько раз за зиму вместе с Михалиной приходила навестить Кастуся его крестная мать — Аксеня Сенкевич. Она жила у зятя Галонского на Коломенской улице, помогала дочери Викте растить деток: Люцика, Богданека, Збысика, Виктора, Ирену и Ванду. Пани Аксеня всегда приносила Кастусю польские книги и газеты.
А на новом месте ни Михалина, ни крестная никак не могли добиться встречи. Не разрешается — и баста! Правда, Михалина недавно передала Кастусю пару чистого белья и самое главное — два номера «Нашай нівы»: за 20 февраля и 7 мая 1909 года. Почему именно эти номера? Видимо, потому, что в них были помещены его стихотворения «Панас гуляе» и «Сон у астрозе», а также лирическая зарисовка «Абразкі», подписанная, скорее всего, псевдонимом «Пётра Просты» и посвященная ему, Якубу Коласу.