— Его перевели в женскую тюрьму.
— А где это?
— Недалеко от Брестского вокзала.
Молодой человек в очках поспешил на Добромысленскую и прямо к Алейчику. Бравый служака ответил:
— Требуется разрешение начальника. А его нет, уехал в Пинск.
— Дорогой, разлюбезный, пропустите... Я двоюродный брат Мицкевича. Еду в Москву, мой поезд скоро отходит. Если не повидаюсь с Кастусем, то один бог знает, когда мы с ним встретимся... Будьте великодушны!
Молодой человек так просил, что Алейчик почесал за ухом, молча взял с полочки связку ключей и двинулся к большому деревянному строению с решетками на окнах. «Двоюродный брат» пошел за ним, и вскоре они очутились в грязной темной клетушке. «Старшой» велел ему ждать, а сам подался вдоль коридора.
Кастусь играл с Яковом Безменом в шахматы, когда отворилась дверь и надзиратель сказал:
— Мицкевич, давай сюда... Брат тут к тебе...
Однако вместо Владика или Алеся его дожидался незнакомый плечистый молодой человек в белой рубашке и темных брюках. Поздоровались. Незнакомец назвал себя. Кастусь обрадованно проговорил:
— Знаю, как не знать Тишку Гартного. Читал в газете. Ну, что там слышно на воле? Рассказывайте...
Копыльский кожевник Змитер Жилунович, он же Тишка Гартный, приехал из Вильно на работу в Минск, и первым делом его потянуло встретиться с Якубом Коласом. В Вильно он часто заходил в редакцию «Нашай нівы». Там познакомился с киевским студентом Сергеем Полуяном и горячо подружился с ним. Они много говорили про народную долю и царскую Думу, про крестьянскую нищету и забастовки рабочих, но больше всего — про молодую поэзию, про Янку Купалу и Якуба Коласа. Первый учится где-то в Петербурге, а второй, бедолага, сидит в минском тюремном замке.
— Реакция придавила свободную мысль железным каблуком,— говорил Жилунович. — Но общество развивается по своим законам. Солнце взойдет независимо от того, пропоет ли петух или нет...
Потом разговор зашел о новых белорусских книгах, о поэзии Максима Богдановича. Кастусь рассказал какой-то курьезный случай из тюремного быта. Змитер — новый анекдот про Витте. Верзила-надзиратель с револьвером на широком ремне нервно крутил ус, недоумевая, отчего так весело и беззаботно хохочут арестант и этот очкастый посетитель. На прощание Мицкевич и Жилунович трижды поцеловались.
Жилунович был обрадован и взволнован встречей. Вот он какой, Якуб Колас! В общем-то обычный, с залысинами, с большой черной бородой. Но молодчина, держится бодро, тюрьма не сломила его.
Был доволен встречей с копыльским кожевником и Кастусь. Настырный хлопец! Даже самого Алейчика уломал. Не то что Фурсевич. Тот написал открытку, что-де был в Минске, но проведать друга времени у него не нашлось. Так чего ж ты смущаешь душу, напоминаешь о своей персоне?! А этот, смотри-ка, незнакомый вовсе, а пришел навестить, выказать заботу, поднять дух.
Печальная годовщина
С легкой руки Тишки Гартного лето 1909 года было для Кастуся Мицкевича богатым на встречи. Близкие, друзья, учителя, знакомые и даже те, кого он не ждал, приходили повидаться со злосчастным острожником.
Вслед за копыльским кожевником, спустя несколько дней, в тюрьму на Добромысленской пробилась Лиза. Елизавета Андреевна Корнилович окончила Бестужевские высшие женские курсы, возвратилась на родину и работала в деревне Хожево недалеко от Молодечно, Однажды она разговорилась со своим учеником Петром Терешкой. Петр сказал, что его отец при каком-то чиновнике ляпнул, что-д по Николае ІІ плачет намыленная веревка. Теперь Матвей Терешка сидит в минской тюрьме, в одной камере с бывшим учителем Константином Мицкевичем.
Услышав об этом, Елизавета Андреевна решила непременно навестить своего виленского знакомого. Лиза выписывала белорусскую газету и часто встречала там стихотворения Якуба Колеса. В бурном 1905 году она сама сидела в «Крестах» — знаменитой петербургской тюрьме для политических — и знала, почем фунт тюремного лиха, понимала, какую нежданную радость принесет Мицкевичу. Захватив с собою Петра Терешку, она приехала в Минск и добилась у начальства разрешения на свидание.
— Хлопцы, сюда! Идет настоящая Беатриче! — крикнул Дурмашкин, увидев через окно учительницу.
Выглянул в окно и Кастусь. Светлая тоненькая девушка в модной шляпке шла в тюремную канцелярию. За нею, озираясь по сторонам, несмело ступал подросток лет четырнадцати. Когда девушка подошла ближе, Кастусь даже смутился: «Неужто Лиза Корнилович? К кому же это она?»
— Мой Петрок! — засуетился вдруг Терешка.
Немного погодя лязгнул засов.
— Мицкевич, невеста пришла! Терешка, сын ждет!