Едва Кастусь показался из тюремного коридора, Лиза подбежала к нему, чмокнула в одну щеку, в другую, весело засмеялась:
— А до чего же страшная борода! Мой ты Колосок!
Кастусь не ждал такой встречи и слегка растерялся. Откуда ему было знать, что Лиза, чтобы добиться свидания, назвала его своим женихом. Думал, надзиратель просто пошутил. Бестужевка же и дальше вела себя сообразно с нравами тюремных служак: рубль в лапу — и надзиратель отошел в дальний угол...
Когда Кастусь возвратился в камеру, товарищи набросились на него:
— Смотри ты, ни разу не признался, кто его на воле ждет!
— А вкус у тебя ничего...
...Спустя неделю после Петрова дня камеру, где сидели «крепостники», среди ночи подняли на ноги и погнали снова в пищалинский замок. Усиленный конвой шел с шашками наголо. Разместили на втором этаже в угловой камере, под самой башней. Для «крепостников» вернулись прежние порядки. Владик Салвесев ведал артельным хозяйством и финансами, давал деньги на крупу и хлеб Пикулику, а тот покупал, что требовалось, на Виленском рынке. Кастусь же взял на себя обязанности повара.
После невкусной и жидкой баланды, которой кормили на Добромысленской, стряпня Кастуся всем пришлась по вкусу: и суп густой, кружочки жира плавают, и добавка есть. Хлопцы иногда спрашивали:
— Уж не докладываешь ли ты, Старик, из своего кармана?
— Я принял в нашу артель нового начальника,— посмеивался Кастусь.— Он побаивается, как бы и его не ухайдакали, и добавляет по рублю на брата.
Как-то наш признанный повар сидел и чистил картошку. Прибегает Владик Салвесев и говорит:
— Иди-ка, брате! К тебе дядька Антось пожаловал. Я тут займусь...
Только глянул Кастусь на гостя — сразу понял: дома стряслась какая-то беда. Дядька ссутулился, давно не бритое лицо почернело. В живых глазах горечь и растерянность, рубаха не подпоясана.
Племянник и дядька обнялись, поцеловались...
— Что? — спросил Кастусь, с тревогой думая о матери.
— Погорели,— тихо промолвил дядька и вытер слезу.— Корчму как языком слизало. Всю нашу сторону выкатило. Только гумно уцелело. Там, в гумне, протянем до холодов. За это время, глядишь, какую ни есть хибару поставим. Вот, племяш, как оно выходит: все одно к одному...
Новость, принесенная дядькой Антосем, растревожила Кастуся. Досаднее всего было, что он ничем не может помочь домашним в эту трудную для них годину. Был бы на свободе — иное дело. Поехал бы снова в Поповку, заработал бы за зиму сотни полторы. Да что там, на свободе он нашел бы способ помочь матери. А так сиди тут, труби в кулак, кусай локти со зла...
Кастусь понимал, что своими переживаниями домашним он нисколько не поможет, но и отмахнуться, известно, не мог. Невеселые думы привели к тому, что ему не спалось ночами, пропал аппетит, чаще нападала тяжелая и беспросветная тоска. Старался не думать о беде, обрушившейся на их семью, однако наяву и во сне видел перед собою убитого горем дядьку Антося.
Брался писать — не писалось, читать — ничего не задерживалось в памяти. Слонялся из камеры в камеру, садился играть в шахматы или в карты. Но никак не находил покоя, не мог заставить себя не думать о домашних делах. Такова уж, видно, натура человеческая.
Окончательно пасть духом не дали друзья-учителя. Едва зазвонят в новом костеле, красная громада которого виднелась за старыми липами, как Кастусь поднимался, кормил крошками голубей и принимался ждать, кто сегодня придет к нему.
Первыми приехали студенты Виленского учительского института Лукаш Горбацевич и Константин Савчук, потом Александр Райский, за ним Михась Пальчевский.
И вот объявился наконец долгожданный Сымон Самохвал. Хотел было Кастусь устроить ему добрую проборку, но едва увидел знакомый нос-чайничек, как вся обида на друга пропала. Сымон рассказал о своем житье-бытье, дал адрес учителя Жука, написавшего прокламацию, за которую угодил Кастусь на казенные харчи. Яков Безмен знал этого Жука и послал ему письмо-карикатуру: большой черный Жук выводит пером: «Дарагія таварышы!» (так начиналась та листовка), а рядом человек несет три громадных креста, на верхнем из них написано: «Тот грехи наша понесе, и язвою мы его исцелехом».
Кто принесет передачу, кто ссудит деньгами, но самым дорогим для Кастуся было свидеться с друзьями, посмеяться, услышать о том, как живется на воле. Кончились визиты учителей — косяком пошли знакомые по редакции.
Редактор Власов с присущим ему юмором рассказывал виленские новости, смешно пародировал тамошнего цензора, шепелявого немца Кеммерлинга. Но особенно ярко и живо он излагал историю о некоей черноволосой полесской «принцессе»: