— Она Марина Мнишек, а я Дмитрий Самозванец, не посягавший ни на какую корону. Весна, поют жаворонки, выводят трели соловьи. Вдруг родители моей любезной, католики, узнают, что жених православный, да еще издает какую-то там белорусскую газету. Приговор таков: сердца тянутся друг к другу, но политика разлучает... Вот был бы он хоть акцизным чиновником!..
Еще через несколько дней заглянул Антон Левицкий, выступавший на страницах «Нашай нівы» под псевдонимом Ядвигин Ш. Веселы были его рассказы, весельчаком был он и сам — среднего роста, лет под сорок мужчина в простеньком поношенном костюме. Привез он Кастусю поклон от Янки Купалы...
Так в тревогах, заботах и встречах со знакомыми миновало лето. На тюремном дворе ветер сметал первые осенние листья, когда Кастусь снова извлек из сенника заветную тетрадку, куда записывал рождавшиеся в тюрьме строчки. Пробежал глазами одну страницу, другую:
Вобразы мілыя роднага краю,
Смутак і радасць мая!
Што мае сэрца да вас парывае?
Чым так прыкованы я
К вам, мае ўзгорачкі роднага поля,
Рэчкі, курганы, лясы,
Поўныя смутку і жальбы нядолі,
Поўныя сумнай красы?
Прошелся Кастусь по камере раз, прошелся другой в разбрелись кто куда. На нарах лежал один Терешка: ему нездоровилось. В соседней камере горланили арестанты-уголовники: у них вечно какие-то свои забавы.
«Сегодня же годовщина!» — вдруг вспомнил Кастусь,
Чтобы убедиться, что сегодня именно 15 сентября 1909 года, он взглянул на стену, где велся календарь. Так и есть, сегодня ровно год, как его упекли в каталажку! Значит одну треть отбухал. Пройдет зима — будет половина срока, а там и второй сентябрь.
Лежа на сеннике, Кастусь вспоминал, как год тому назад решалась его судьба в суде. Все вроде шло к тому, что удастся выйти сухим. Об учительском съезде говорилось относительно мало, следствие крутилось вокруг напечатанных на гектографе листовок, причем выводы экспертов касательно того, кто их писал, расходились. Кастусь виновным себя не признавал, адвокат Петрусевич выступил хорошо. Поэтому у Кастуся была надежда, что его оправдают. В перерыве между заседаниями он сходил на Захарьевскую, перекусил в харчевне, а возвращаясь в суд, купил даже новые ботинки — те, что были на ногах, промокли. Сейчас смешно и горько подумать, как он был наивен. Рассчитывал на одно, а вышло совсем другое. Вспомнилось еще, как желторотый молокосос-околоточный, услыхав, что Кастусь должен быть взят под стражу, подбежал и цап его за руку.
— Ты чего, петушок, хватаешь? — огрызнулся тогда Мицкевич.— Не бойся, не сбегу!..
Думал о печальной годовщине, а в голове уже складывались строки:
Нешчаслівы дзень прыдаўся:
Волю я ў той дзень хаваў...
«Беларусь надо поднимать...»
В соседней, большой, как казарма, камере в середине лета 1910 года появился новый человек в суконной свитке и юфтевых сапогах с высокими голенищами. Худое загорелое лицо с темными пронзительными глазами, длинный нос, большие усы и черная жидковатая борода, горб на спине и как бы слегка выдавленная вперед грудь, из-за чего казалось, что у него вовсе нет шеи, сам роста небольшого, а руки непомерно длинные — таков был облик нового заключенного.
Его имущество составляли два тяжелых, только поднять, самодельных сундучка, запятнанный краской плоский чемоданчик и мешок каких-то суковатых деревяшек. Держался в камере на удивление смело, осваиваться ему не было нужды. Тихонько насвистывая какую-то веселую мелодию, он в первый же день оборудовал себе в светлом углу камеры рабочее место. Один сундучок, раскрытый и подвешенный на стене, превратился в удобную полочку с набором самого разного инструмента. Там были плоские и фигурные стамески и стамесочки, долота и долотца, большие и маленькие напильники, какие-то еще штуковины. Второй сундучок служил владельцу стулом.
Горбун ловко орудовал своими хитрыми причиндалами, и на глазах изумленных острожников поочередно явились на свет деревянные фигурки мальчика, собаки и кошки. Посмотреть, как вырезает игрушки новичок, собралось много любопытных, подошли также Кастусь, Яков Безмен и сапожник Ицка Мордухович. Смотрели, смотрели, а потом Яков и говорит:
— Какой мастеровитый у нас подобрался народ! Один работает шилом, второй стамеской, а третий пером.
— Кто это у вас работает пером? — поднял голову горбун.
— Да вот Мицкевич, бывший учитель,— ответил Яков и добавил, указывая на Кастуся: — Он же Якуб Колас, Тарас Гуща, Тамаш Булава — всех его имен не счесть...
— Якуб Колас? — вскочил новичок.— А я Казимир Костровицкий, или иначе Карусь Каганец... Может, кто слышал?