Новые знакомые заключили друг друга в объятия.
— Коль вышло такое дело, то на сегодня хватит.— Каганец развязал фартук и повесил на стену рядом с полочкой.— Вот, брате, где нам довелось впервые увидеться. А ты молодец, хлопче! Славные стихи пишешь! Ой, сла-а-авные!
— Да и у вас, дядька Карусь, есть не хуже. «Кабзар», к примеру.
— Недосуг мне стихами заниматься,— махнул рукой Каганец.— Да и, скажу тебе, человече, не пишутся стихи, когда дети голодные плачут.
Долго беседовали они в тот вечер — до самой проверки. Кастусь поведал об учительском съезде, а дядька Карусь о том, как он угодил в замок. Позднее Кастусь узнал горькую историю жизни Каганца.
Отец его участвовал в восстании 1863 года и был с семьей выслан в Тобольск. Там и родился Казимир. Отец был горбат и очень боялся, как бы та же судьба не постигла сына.
И бывает же — не уберегли мальчонку... В сибирской ссылке жили недолго — подоспела амнистия. Отец купил лошадь и сани, месяца два ехали от Тобольска до Москвы, а там сели на поезд. Приехали в Засулье, что недалеко от Столбцов, отец одну зиму еще протянул да и отдал богу душу. Казимир зарабатывал на хлеб пастушеским кнутом, потом занимался в минском городском училище, хорошо рисовал и лепил. Скульптурному делу учился в Москве и Петербурге, но курса не закончил — не было средств. Женился, осел в урочище Лисьи Норы. Обстоятельства вынудили искать заработка: работал в художественной мастерской, десятником на строительстве железной дороги. В декабре 1905 года он бунтовал крестьян на Койдановщине против царских властей, угодил в пищалинский замок, где провел полгода. В ожидании судебного процесса работал учителем рисования, служил в лесничестве. Весной 1910-го окружной суд в Минске отмерял ему ни много ни мало — год тюремного заключения в крепости...
— На этот раз я в тюрьму шел с легкой душой,— признался в первый же день знакомства Каганец.— По крайней мере занятие есть. Самое страшное для меня — сидеть без дела, как было в 1906 году.
С самого начала Каганец установил для себя определенный режим тюремной жизни. Вставал рано, первым делом кормил голубей, потом завтракал сам и принимался за работу. Писал картины и мастерил игрушки на продажу. Через каждый час делал разминку, подходил к «телефону» — так называли окошко между камерами, через которое можно было попросить махорки на закрутку, стакан чаю или ломоть хлеба,— и наблюдал, что делает Кастусь. Каганец не любил, когда ему мешали работать, и сам не хотел никого отрывать от занятий.
Теперь у Кастуся был собеседник, с которым интересно было поговорить на литературные темы.
Каганец давно и не без успеха занимался литературной деятельностью, писал стихи, обрабатывал народные предания и сказки, сотрудничал в минской русской газете «Северо-Западный край», а позднее в «Нашай ніве». Писатель, художник и скульптор в одном лице. Но, пожалуй, прежде всего он был рожден для общественной деятельности. Один из организаторов Белорусской социалистической громады, этот неугомонный и легкий на подъем человек мотался по всей Белоруссии, на все находил время, силы и энергию. Он еще в 1904 году предпринимал шаги к изданию белорусской газеты, в 1905-м — писал и печатал листовки, выступал на митингах и сходках, составил первый белорусский букварь. Если же учесть, что все это делал больной человек, калека да еще с четырьмя маленькими детьми на руках, то станет понятно, насколько это была талантливая, энергичная и деятельная натура.
Во всем облике Каганца чувствовалась завидная сила воли. Глубокая убежденность была в его излюбленных словах:
— Беларусь надо поднимать!.. Надо учить крестьянина грамоте. Такова наша задача — задача сознательных белорусов.
Каганец сызмала связал себя с белорусским национальным движением. Со всеми, даже с панами и подпанками, разговаривал только на родном языке. Национальные проблемы, личные качества и поступки белорусских деятелей были постоянной его темой. Особенно любовно говорил он о Янке Купале:
— Мы, Кастусь, с тобою лаптюжные мужики как по внешности, так и в своих произведениях. А у Купалы врожденная аристократичность во всем, утонченное благородство. Голубые задумчивые глаза, небольшие светло-русые усики. А как к лицу ему светлый облегающий костюм, белая манишка! Однажды при мне зашел разговор о белорусской поэзии. Кто-то из сотрудников «Нашай нівы» сказал: «Много поэтов нам и не нужно, и тем более, чтобы кто-то из них перерос нас». Янка Купала ему возразил: «Буду рад, если новое поколение поэтов нас перерастет...»
В будни Каганец усердно трудился, зарабатывал семье на хлеб. О его искусстве прослышало тюремное начальство, и заказов было хоть отбавляй. Сперва он нарисовал Пикулику с фотографий портреты его детей. Тот показал работу Каганца Дождику, «старшой» — еще кому-то, и посыпались заказы. Правда, иные платили, а кое-кому приходилось рисовать и бесплатно. Тем не менее за месяц собиралось худо-бедно червонца два.