Кастусь, видя, что у дядьки Каруся время не пропадет зря, установил и для себя распорядок дня. С утра до oбеда каждый день писал. Закончил полешукскую историю «Батрак», начал «Паўлюкову бяду». В субботу под вечер собирались хлопцы из других камер, приходил Каганец, и Кастусь читал то, что было написано за неделю. Только после этот Пикулик нес пакет на почту.
Надо сказать, что летом и осенью 1910 года связь с волей ухудшилась. Почему-то никто из учителей за все лето не навестил Кастуся, редко попадала к нему и белорусская газета. Одна лишь Михалина приносила передачи. Правда, как-то в начале лета заглянул Ядвигин Ш., получил у Кастуся согласие на составление и издание редакцией «Нашай нівы» сборника его стихотворений. После этого прошло много времени, а из редакции больше ни слова.
И вот в начале сентября прибегает в камеру дядыса Карусь и показывает Кастусю «Нашу ніву» за 30 сентября 1910 года. На первой странице в рамке из виньеток напечатано извещение:
«Выйшла з друку
новая кніжка Якуба Коласа
«Песні жальбы».
Зборнік вершаў; 128 старонак.
Цана 30 кап.».
Была в этом номере и рецензия некоего Бульбы на «Песні жальбы». Кастусю не терпелось хоть одним глазом глянуть на свою книгу, а ее все не было и не было. Пришлось написать в редакцию одно письмо, потом второе — ни слова в ответ. Лишь позднее он узнал, что оповещение в газете было «анонсом», а рецензия писалась по корректурным оттискам в надежде, что сборник на подходе. Книга же как нарочно задерживалась в виленской типографии Ендрасевича и появилась в продаже только в начале декабря. Из Вильно сборник тоже шел кружным путем: сначала он попал в Миколаевщину, оттуда переслали Михалине, а Кастусь получил «Песні» уже перед самым рождеством.
Дядька Карусь помогал новому кашевару Ивану Сороке, когда на кухню пришел радостный Кастусь.
Взял Каганец книжку, повертел в руках и начал с того, что критически оценил обложку:
— Это, допустим, поле, на нем стоят бабки. А тут что? Кусты, камни? А дальше — море? Какие-то аляповатые вороны... Нет, что ни говори, а для твоего «Другога чытання» я сделал обложку лучше. Здесь же ни на грош белорусского колорита нет. Однако, разумеется, не это главное, а то, что там, внутри... Так и быть, сегодня сам читай, а потом дашь мне. И не обижайся, если я тебя и твои стихи это самое... Ну, словом, пройдусь против шерсти...
Все заключенные давно уже храпели на нарах, а Кастусь сидел при тусклой коптилке и читал свою книгу. Он сам не мог бы толком ответить, отчего «Песні жальбы» взволновали и обрадовали сильнее, чем его первенец — «Другое чытанне». Возможно, дело в том, что «Чытанне» он получил нежданно-негаданно, а второй книги долго не мог дождаться. Или еще: содержание «Другога чытання» он знал наперед, потому что сам составлял книжку. Здесь же он предложил только название сборника да посоветовал расположить стихи отдельными циклами. А что именно вошло в «Песні жальбы», оставалось для него тайной.
Кастусь сначала полистал книжку, взглянул на содержание и уж потом принялся читать по порядку.
Родные белорусские пейзажи, от которых он уже не первый год был отделен железными решетками, снова вставали перед глазами. В небе тоскливо курлычут журавли, пускаясь в свое ежегодное странствие; сыплются частые и мелкие капли осеннего дождя; ветер за окном гонит и перелопачивает снег; наконец весна, весна желанная! И за каждой картиной природы стоит альбутское приволье:
Вось старая хатка,
Садзік невялічкі,
Малады алешнік
Па краях крынічкі.
3 краю лес высокі;
Тут жа, каля хаты,
Дзве старыя вербы,
Дуб каржакаваты...
Кастусь читал, и закопченные стены камеры как бы раздвигались перед ним. Свежее дыхание наднеманского ветерка врывалось в смрадную тюремную ночь и уносило его думы далеко-далеко. Вспомнились товарищи по семинарии, учительский съезд, стражники под окнами школы. Стражники... С тех пор начались муки, которым нет конца. Где друзья-учителя, куда забросила их судьба? Почему никто из них за все лето не подал голоса?
Листал Кастусь страницу за страницей, пока не дошел до строк:
Уздыхнула цяжка маці,
Аб сынку гадае,
Што ў астроте, ў паняверцы
Кару адбывае...
Сразу тяжесть легла на сердце, набежала непрошеная слеза. Кастусь прошелся по камере из угла в угол. Грязная тюремная клетка, едва освещенная коптилкой, представилась мрачной ямой-могилой. Тишина. Лишь время от времени кто-нибудь заговорит сквозь сон, ворочаясь под арестантским бушлатом.