Нелегко ему здесь, за железными решетками, но он притерпелся, пообвыкся. Человек привыкает ко всему: и к хорошему, и к плохому. А как там мама поживает? Как дядька Антось, братья и сестры? Ох-хо-хо! Известное дело, худо там, а он, Кастусь, угодив за тюремную решетку, прибавил им забот.
Кастусь знает, что вот ровно год, как перебрались его близкие из гумна при корчме в Смольню. Так называют в Миколаевщине небольшой взгорок за Теребежами, у самого Немана. Дядька Антось с Владиком в то же лето, когда сгорела корчма, купили в Ершах сруб, связали из него плот и пригнали в Смольню. Наконец сбылась давнишняя мечта Мицкевичей: у них собственный угол! Пусть же придет счастье в их хату. Они, пожалуй, выстрадали его всею своей трудной жизнью...
«Мой родны кут, як ты мне мілы!..»
Зима с 1910 на 1911 год показалась Кастусю очень длинной и оттого особенно тяжелой. Душа его уже изнемогла в четырех тюремных стенах и рвалась на волю, а до нее, долгожданной, было еще так далеко.
Если рассудить спокойно и трезво, то не так уж и много осталось ему тут куковать, считанные месяцы. Скоро весна, а там лето — и собирай бебехи, как говорит сапожник Мордухович, спящий рядом с Кастусем на нарах. Беда только, что все это и так, и не так. Он и прежде считал каждый день, с радостью вычеркивал его из календаря, нарисованного углем над дверью камеры. Теперь же дни тянулись неимоверно долго. Хотелось поторопить их, подогнать.
Только ляжет, закроет глаза, еще и не спит вовсе, а перед ним — дядька Антось с лукошком в руке, зовет по грибы:
— Ты чего разлегся? У Бервенца такие высыпали боровички!
Кастусь отчетливо видит дядьку, слышит его голос:
— Давай, давай, Костик, не ленись!
Он встает, обувается и продолжает разговор с дядькой... Тогда Мордухович заходится хохотом и спрашивает:
— Мицкевич, что это с тобой? Куда ты собрался?
В другой раз примерещилось, будто помогает матери выгнать из огорода свиней. Большущая пестрая свинья с табуном поросят как-то очутилась на грядках и орудует рылом в огурцах. Кастусь хватает кол и за нею. Свинья повалилась в борозду и сучит ногами... Мордухович назавтра смеялся:
— Что это ты, Старик, всю ночь кого-то гонял?
Случалось Кастусю видеть отца с матерью и днем. Стоило ему задуматься на минуту, как перед ним возникала альбутская речушка, а сам он будто бы идет босиком по росной траве и с ним, немного поотстав, отец и мать. Или попадется навстречу дядька Антось с севалкой боровиков. А боровики-то, пане мой, один к одному, все с черными шляпками, как в Паласенском лесу...
Кастусь ходил из угла в угол, слонялся из одной камеры в другую, но нигде не мог найти себе места. Не помогали забыться ни хитроумные выдумки портного Ёселя, ни выходки Свинкина. Чего только те не вытворяли, чтобы повеселить арестантов. А какой хор тут был! Не хуже, чем в архиерейском соборе.
Смертная казнь Ёселю за принадлежность к пинской организации бомбистов была заменена пожизненной каторгой. Ожидая отправки в Сибирь, он открыл лавочку и торговал папиросами, баранками и другой мелочью, находившей сбыт в тюрьме. Торговал весело, с шутками-прибаутками:
— Кто съест связку баранок, получит еще одну.
Или:
— Пять пачек папирос тому, кто съест в один присест два фунта сала.
У минского вора Свинкина был свой «репертуар». Частый гость в замке, он был докой по части того, как убить время и посмеяться над новичком. «Пиление дуба», «банки» и иные издевательские штучки исходили чаще всего от Свинкина, и техника их была доведена до совершенства.
Прежде Кастусь захаживал иногда в соседнюю камеру посмотреть, что выделывают арестанты, а теперь ни шагу туда: было больно и обидно за тех, кто становился предметом розыгрыша. Мало надругательств тюремной администрации — так еще и сами заключенные помогают топтать человеческое достоинство.
Однако изводился он недолго. Едва заглянуло на тюремный двор весеннее солнце, его беспокойство и хандру как рукою сняло. Вероятно, помогло то, что начал писать рассказ в стихах «Як дзядзька ездзіў у Вільню і што ён там бачыў». В основу его была взята история Антосевых поездок, связанных с оформлением продажи земли, на которую при покупке брали заем в Виленском земельном банке. Кастусь рассказал кое-что об этих поездках дядьке Карусю, и тот насел: напиши да напиши.
— Это же интереснейшая вещь получится! А я сделаю рисунки,— обещал он.