Каб лепш здаволіць сваю губку
I больш зачэрпаць верашчакі.
А бацька браў блінцом спавагу,
Бо на Антося меў увагу:
Антось жа правіў гаспадарку,
Рабіў за двух, на сваім карку
Цягнуў ярэмца хлебароба,
Ну, словам, дзядзька наш — асоба!
В этой сценке — живая правда. Отец понимал, как нелегко оно, яремце хлебороба... Таких мест будет много. Память Кастуся хранит десятки интересных и забавных случаев из домашнего быта. Нужна только подходящая форма, чтобы все факты и события их жизни засветились новым светом Как же оно все расположится и встанет на место в большом произведении? Это ведь первая его поэма.
К середине лета в камере произошло много перемен. Старые острожники разъехались кто куда, на их место поступили новые. Студента Дурмашкииа еще весной увезли судить в Москву. Дождик как-то утром отпер камеру и выкрикнул:
— Терешка, с вещой!
Счастливый Матвей бросился прощаться. Расцеловался со всеми, а с Кастуся взял слово, что тот приедет погостить в Xожево:
— И я рад буду, и еще кто-то тебя там ждет...
Терешка имел в виду Лизу. Она недавно снова приезжала проведать Кастуся.
Спустя несколько дней Дождик загремел ключами у соседей:
— Костровицкий! Сматывай манатки!
Кастусь помог дядьке Карусю собрать инструменты и краски, отнес его сундучки-куферки к выходу.
— Ну, братка Якуб,— прослезился Каганец,— желаю скорей и тебе того же.
Еще раньше уехал Ёсель — на поселение в Сибирь, Владика Салвесева и Якова Безмена перевели на нижний этаж. Из прежних знакомых в камере остались только Мордухович и Шпаковский. Людей поубавилось, в камере стало тише, и Кастусь весь август 1911 года целыми днями просиживал над поэмой.
Писалось легко и споро. Образы, сцены далекого прошлого оживали в памяти, обретали здесь, в тюремных стенах, новое освещение, невольно приукрашивались. Там, в прошлом, были свобода, беззаботность. Разве не счастье с ломтем пустого хлеба в пастушьей торбочке день-деньской пропадать в лесу! Теперь казалось, что в Альбути была не жизнь, а земной рай.
Почему-то часто вспоминалось то лето, когда жили в землянке. Теплый вечер, горит-потрескивает костерок, булькает в чугунке картошка, а дядька Никодим рассказывает им, детям, сказки. Хорошо сохранились в памяти переезд из Ластка, походы в Липово, Антосевы клецки, грибная удача... Милые, дорогие воспоминания!
Ярко предстают не только памятные места, но и тогдашние дядька Антось, отец и мать. Тяжкий крест выпал на их долю, но они никогда не падали духом. Терпению и трудолюбию у них надо поучиться. Так разве ж они не заслужили доброго слова?
Жыццё іх, праўда, нецікава,
Пра іх нідзе не ходзіць слава,
Аб іх гісторый не складаюць,
Пра іх і песень не спяваюць...
Мае знаёмыя няўзрачны,
Нічым не слаўны і не значны,
Ўсё людзі простыя, малыя,
Хоць па-сваёму і ўдалыя.
Але ўдалымі іх не лічуць.
Жывуць, цярпліва долю смычуць
I крыж нясуць мужчыны ціха,
Дабра не бачачы з-за ліха.
Окрыляло Кастуся предчувствие близкой свободы. Остались считанные дни, а там, братцы, гульнем. Только бы удалось устроиться на учительскую работу. Днем занимался бы с учениками, а по вечерам писал «Новую зямлю». Если бы удалось к весне закончить поэму — взялся бы за другую. Планы у Кастуся ого какие! Вызрел, выношен замысел большой вещи про Сымона-музыканта. Хотелось рассказать о своих нелегких исканиях, крутых жизненных путях. Скорее бы на волю, Кастусь еще покажет миру, на что он способен! О-го-го! Разве что опять схватят за руку или загонят в солдатскую казарму. Есть такая угроза...
25 августа 1911 года наконец снова подал голос после большого перерыва Сымон Самохвал. Письмо было невеселое. Через день Кастусь сел писать ему ответ, как мог утешал друга: «Пасовать перед жизнью нельзя. Ты же находишься на свободе, у тебя есть возможность отстоять свое право на счастье и долю. Я еще в тюрьме, но мыслями давно на свободе...»
— Когда сам сапожник ходит в рваных сапогах, это еще полбеды,— сказал в тот день Мордухович, собираясь после обеда в мастерскую.— Но если у соседа разваливаются башмаки, то это уже совсем худо.
Кастусь обул новые ботинки, купленные в день суда, и ходил в них, пока Мордухович чинил старые — ставил подметки. А через несколько дней заглянул под нары — нет новых ботинок, открыл чемодан — и там нет. Что за оказия?
— Хлопцы, кто собрался на свидание в моих ботинках? — спросил Кастусь.
— Приелись твоим штиблетам тюремные харчи,— пошутил Шпаковский.— Драпанули они на волю, не дождавшись хозяина...
Шутки шутками, а где же ботинки? Принялись искать пропажу всей камерой. Перерыли углы и закоулки, перетрясли все сундучки и котомки — тщетно. Кликнули в «телефон» Ивана — он верховодил в камере уголовников. С «политическими» Иван жил в ладу, а Кастусь даже как-то писал по его просьбе письмо. Несколько минут в соседней камере стоял неимоверный гам: Иван вел допрос своей «парафии». Потом позвал Кастуся: