Посмотрел в окно. Осенний ветер яростно хозяйничал во дворе, срывал последние листочки, швырял их в грять и в лужи. По контрасту припомнились августовские дни фронте:
«А небо такое погожее, приветливое, ясное! Солнышко усердно поливает горячими стрелами эти беспокойные дали. В воздухе пыль, духота, от которых некуда укрыться. За городом, там, где позиции, высоко в небе недвижимо висит привязанный шар. Издали он выглядит так, будто какой-то святой (прости, боже, грех) вывесил сушить на солнце свои исподники. С этого шара наблюдают за тем, что происходит у врага...»
За стеною заплакал маленький Юрка. Заплакал — и снова тихо. Кастусь осторожно приоткрыл дверь. Юрка спит. Пускай спит, пока Мария придет с рынка.
Трудно жене с двумя малышами. Хорошо, хоть мать помогает. Прибавил забот и он, Кастусь, с его болезнями. Ощущение угара в голове прошло, но температура держится. Ему нужны молоко, мясо, мед. А где ты всего этого наберешься, когда на рынке такая дороговизна.
То и дело Кастусь поглядывает в окно: не идет ли Мария Дмитриевна? Сегодня он ждет ее не дождется. Она обещала зайти на вокзал, купить свежих газет.
В этот провинциальный городок новости доходят с большим опозданием. Накануне в Обояни стало известно, что 25 октября большевики взяли власть и в Петрограде открылся Второй Всероссийский съезд Советов. Приняты Декреты о земле и мире. Идут долгожданные перемены... Это Кастусь чует сердцем.
Ага, в конце улицы показалась Мария Дмитриевна. В одной руке сумка, в другой — зонтик. Накинув на плечи шинель, Кастусь выбегает навстречу жене, принимает у нее ношу:
— Газеты, Марусенька, купила?
— Купила... В городе только и говорят, что о новой власти и о Ленине.
— Как не говорить, если все ждут от этой новой власти мира.
В дверях их встретил трехлетний Даник:
— Юрка плачет... Я его укачиваю, а он все равно плачет.
Мать принялась кормить маленького Юрку, а Кастусь весь ушел в газеты. В них были важнейшие документы Советского правительстве. «Известия» в номере от 27 октября печатали «Декрет о мире», а в следующем — «Декрет о земле», подписанный председателем Совета Народных Комиссаров Владимиром Ульяновым-Лениным.
— Живем, дорогая! — Кастусь радостно поднял голову.— Послушай, что здесь написано: «Рабочее и крестьянское правительство, созданное революцией 24-25 октября и опирающееся на Советы Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом и демократическом мире...» Значит, солдаты воротятся из окопов домой и займутся мирными делами...
Кастусь уже строил планы мирной жизни:
— Вернемся мы учительствовать в Пинск или подадимся ближе к Миколаевщине? Моя мама будет рада, если мы приедем с нашими кочанчиками-сынками.
— А почему не под Вильно? Там же у моей мамы дом,— вставила слово Мария Дмитриевна.
— Можно и под Вильно, и даже в Минск. Учителя всюду понадобятся. Белорусский народ и наш край, как и вся страна, выйдут на широкий простор новой жизни. Я верил в это и рад, что дождался больших перемен. Теперь для всякого образованного человека работы будет хоть отбавляй. Многое нам, белорусам, надо сделать. Будем создавать свою школу, составлять учебники... А мне бы «Новую зямлю» закончить, «Сымона-музыку»... Глядишь, и роман какой напишется. Когда-то я обещал Янке Купале: напишу...
— Царя скинули, пришел Керенский, а все в России оставалось по-старому,— высказала сомнение Мария Дмитриевна.— Не будет ли то же и сейчас?
— Нет, по-старому уже не будет,— сказал Кастусь.— Раз Советская власть начинает с декретов о мире и земле, с самого важного для народа, то тут уж видно: Ленин знает, с чего начинать. Ты думаешь, только мы с тобой хотим мира? Миллионы солдат и их семьи ждут того же. Ты думаешь, одна моя мать, которой еще выплачивать и выплачивать за княжеские загончики, обрадуется Декрету о земле? Его ждут миллионы крестьян России... Надеюсь, что большевики справедливо разрешат и национальный вопрос. Иначе не может быть подлинной дружбы, подлинного равенства между народами...
В тот же вечер Кастусь, возбужденный и взволнованный, взялся за перо. Почему-то не писалось. Тогда он достал тетрадку с началом третьей части «Сымона-музыкі». Внимательно перечитал рукопись, потом газету «Вольная Беларусь», где с августа 1917 года поэма печаталась с продолжением. Не все из того, что когда-то написал дома, едва выйдя из тюрьмы, а позднее в Лунинце и Пинске, ему теперь нравилось. Надо будет многое пересмотреть и довести до толку...