В раздумье Михал шел по лесу. Время от времени останавливался и вслушивался в лесную тишь. Это уже была привычка, выработанная за многие годы лесниковской службы. Правда, сегодня, захваченный своими думами, он ничего не слышал и мало был озабочен тем, что делается в лесу. Миновал ложбину, в которой еще лежал заледеневший снег, свернул в сосняк. Здесь каждый год весной глухари собирались на свой ток. Может, и нынче токуют? Это их излюбленное место.
Михал прошел еще с полверсты в глубь леса, остановился, снял шапку и вытер взмокший лоб. Ухо его чутко ловило лесные звуки: не подаст ли где-нибудь голос глухарь? Нет, лишь где-то в отдалении азартно выбивает дробь дятел. И вдруг совсем близко на осине загудело:
— Чусь-сю! Чуг-ги! Чусь-сю!
— Эк! Эк! Эк! — отозвался второй глухарь.
Михал сорвал с плеча ружье и весь превратился в слух.
— Чусь-сю! Чуг-ги! Чуг-ги! — повторилось снова и смолкло.
Лесник успел сделать несколько быстрых шагов и притаился за сосенкой. Ухо, и глаз, и все тело его были напряжены. Так, замерев, он стоял долго, но глухари больше голоса не подавали.
«Что это? Кто там?» — уже по-другому насторожился Михал и тут же забыл про глухарей. Он уже ничего не слышал, кроме близких ударов топора. Осторожно, чтобы не спугнуть непрошеного гостя, лесник пробрался сквозь березник и выскочил на тропку, чтобы отрезать порубщику дорогу, если тот пустится наутек: вторым концом тропка упиралась в болотце.
— Гах! Гах! — яростно впивался топор в дерево.
Михал присмотрелся к тропке: следы телеги сворачивали в чащу. Он сбавил шаг: теперь, милок, ты никуда не денешься!.. Вон стоит буланый меринок, на возу белеет несколько березовых кряжей, а сам вор спокойно машет топором.
— Бог в помощь, сосед! — весело крикнул Михал.
Рослый хлопчина поднял голову и онемел: он не ждал встречи с лесником. На лице его отпечатались растерянность и страх.
— Ну, браток, давай сбрасывай дровишки,— спокойно и твердо произнес Михал, хотя внутри у него все кипело от злости.— Гужи и вожжи рубить не буду... Поворачивай оглобли в свои Артюхи и скажи отцу, чтоб ехал в лесничество за квитанцией. Привезет билет — будет все ладом. Не привезет — пускай не обижается на меня. И скажи, чтоб не тянул...
***
Игнась Сковородька из Артюхов, чьего сына Михал поймал в лесу, с билетом на дрова не показывался. Надо было что-то решать: нарвется объездчик — не миновать ему, леснику, нагоняя.
На третий день Михал заскочил в Акинчицы. Если Сковородька не выписал билет, что ж, придется доложить Абрицкому. Тянуло в Акинчицы еще и по другому делу, куда более важному: не было покоя на сердце из-за переезда в Альбуть. Хотелось знать что-нибудь определенное, скорей бы уж решалось так или этак.
В лесничестве сказали, что билет Сковородька выписал, но насчет переезда Михал так ничего и не узнал. Пан лесничий был в Несвиже, помощник его Гедринович уехал еще дальше — в Минск. Неопределенность осталась, а это было хуже всего.
Домой Михал вернулся слегка под мухой. Дети радостно бросились навстречу: по походке они догадались, что отец заходил к тетке Хруме и, значит, идет не с пустыми карманами.
Отец угостил детей конфетами и прямо на дворе пустился в пляс:
— Эй, Владя! Тащи гармошку!
Всю зиму Владик помогал дядьке Антосю плести лозовые короба для телег, за это дядька купил ему на ярмарке в Мире губную гармошку. Хлопец очень быстро научился выжимать из нее простенькие мелодии.
Свінні ў рэпе,
Свінні ў рэпе,
Парасяты ў грэчцы,
А музы́ка
Без язы́ка
Каля печы трэцца,—
старался Владик, а отец меленько сыпал польку.
Вышла на крыльцо мать:
— Не смеши детей! Иди лучше вечерять, щи остынут.
Но отец не сбавлял темпа: сумка с кистями ходуном ходила у него на боку.
— Ну-ну, поддай жару! — подзадоривал Михала дядька Антось.
Радостными глазенками глядели на отца и дети: им не так часто доводилось видеть его веселым. Проведя день-деньской в обходе, он обычно возвращался домой злым и озабоченным. Тогда не попадайся ему под руку.
Совсем стемнело, когда наконец отец присел на пороге и сказал:
— Ну, Владя, а теперь принеси-ка березовику. Там под кривой березой стоит горлачик. Тащи его сюда.
Владик ступил несколько шагов и остановился: перед ним чернела глухая стена леса. Боязно!