О, край родны, край прыгожы!
Мілы кут маіх дзядоўі —
вывел Кастусь. Но дальше дело застопорилось. Из головы не шли последние новости. Вот когда грянула долгожданная революция! Теперь и Беларусь встанет на ноги!
Кастусь собрал черновики поэмы, отложил их в сторону, потом взял чистый листок и написал сверху: «Да працы!» Дальше пошло на одном дыхании, с небывалым подъемом:
Браты! Вялікая дарога
Чакае нас і родны край —
Жніво настала, працы многа,—
Навукі семя засявай!
Святло нясіце,— у мроку дрэмле
Наш мілы край, наш родны кут.
Хай уваскрэснуць нашы землі,
Няхай асветліцца наш люд...
Зима в Обояни
Константин Михайлович отложил ручку, встал со стула, поправил наброшенную на плечи шинель и подошел к окну.
Скоро месяц, как он облюбовал эту комнатушку и старательно — днем до обеда и вечером, когда улягутся Данила и Юрка,— пишет и пишет, продолжает работу над «Сымонам-музыкай». Пять лет назад написал он первые две части поэмы. Работалось тогда быстро и легко, все было выношено еще за тюремной решеткой, мысли отшлифовались бессонными ночами на жестких нарах летом 1911 года, когда душа и сердце маялись в ожидании воли и простора.
Думал ли он тогда, дома, потом в Лунинце и в Пинске, что возьмется за продолжение «Сымона-музыкі» только через пять лет и — главное — где? На краю света, в какой-то Обояни! Ему и не снилось, в мыслях никогда не было, что жизненные дороги приведут его с семьею в далекую и незнакомую Обоянь. Может, он и слыхал когда-нибудь, что где-то в Курской губернии есть такой тихий уездный городок, где мелют муку, выделывают крупы и льют свечи. Может, и слыхал. Но чтобы здесь, вдали от родной Миколаевщины, зиму зимовать! «Ох-хо-хо! Чего только не бывает с человеком!» — вздохнул Константин Михайлович.
Несколько дней подряд на раскидистую яблоню, что растет перед самыми окнами кухни и его боковушки, прилетает ворона. Мороз наконец крепко сковал курский чернозем, в бороздах притрусил его мелким снежком. Поэтому ворона по-хозяйски расхаживает по смерзшимся комьям, роется в мусоре и палой листве, потом с подскоком взлетает на верхушку яблони, чистит клювом перо, опускается ниже и зырит то одним, то другим глазом, словно высматривает, что делается на кухне и в боковушке.
— Кра! Кра! — и сегодня подает она голос.
На ее клич откуда-то с соседних огородов прилетает еще несколько ворон, и они устраивают на яблоне.
Константин Михайлович отходит от окна, меряет шагами комнатушку, останавливается перед рамкой на стене.
Под стеклом несколько снимков, по большей групповых, семейных. Все мужчины какие-то понурые, бородатые, как староверы. Среди других фотограф выделяется снимок бравого унтера. Он снят в полный рост, папаха чуть-чуть набекрень, из-под нее выглядывает залихватский чуб, стрелки усов нацелены вверх, на груди — Георгиевский крест, на боку — шашка, надраенные до блеска сапоги на снимке получились белыми. Ничего не скажешь, ладный был хлопчина, а его, бедолаги, уже и нет в живых: немцы где-то на реке Щаре отравили газами.
Человек, которому жить бы да красоваться, сложил голову. За что и почему? Каков его грех перед людьми и богом, если этот грех вообще есть? Сколько тысяч таких горемык лежат в Пруссии, в Мазурских болотах, на Полесье? Сколько осталось калеками? Сколько беженцев оставило насиженные углы и проторило путь на восток, в глубь России? На муки, голод и смерть!
Чтобы прогнать невеселые мысли, Константин Михайлович отошел от рамки со снимками и посмотрел на полку с книгами. Это его «Песні жальбы», «Родныя з'явы», «Другое чытанне», купаловский сборник «Шляхам жыцця», несколько годовых подшивок «Нашай нівы» в переплете, книги Максима Богдановича, Ядвигина Ш. С ними он не расстается, эти книги побывали в Перми, в Румынии, а теперь вот приехали в Обоянь. Рядом с книгами — несколько номеров газеты «Вольная Беларусь». Они дороги Кастусю не только тем, что там с 8 августа начал печататься с продолжением «Сымон-музыка»,— это единственный источник сведений о том, что происходит на родине. А происходит там много странного, противоречивого и вообще непонятного даже для него, для поэта Якуба Коласа. Разумеется, он не считает себя политиком, он лишь беспредельно любит свой родной край, свой трудолюбивый, но обделенный счастьем народ, от всего сердца желает ему в этот важный и ответственный момент найти дорогу к подлинной свободе, при которой национальное возрождение, начавшееся перед войной, принесло бы реальные блага простому человеку.