Снова набежали мысли, и Константин Михайлович склонился над столом. Писал, думал, зачеркивал, что не нравилось, переписывал страницу наново.
— Снег! Снег! — вскричал вдруг Данилка на кухне.
Константин Михайлович поднял голову. За окном кружили редкие, но крупные снежинки. Их на глазах прибывало и прибывало, и через несколько минут все за окном ожило, закружилось в озорной пляске. Снежинки были легкие и пушистые, ветерок подхватывал их, взметывал и не давал падать на землю. Порою казалось, что белый пух не сыплется с неба, а наоборот, подымается с земли и летит куда-то далеко-далеко в поднебесье.
Как было не залюбоваться первым снежком! Белехонькой чистой простыней укрыл он огород и сад, побелил крыши соседних строений. Все вокруг сразу преобразилось, стало иным — красивым и обновленным.
Под вечер снег перестал, на небе высыпали звезды, морозец набирал силу. Так пришла зима в Обоянь. Что она хорошее несет?
КНИГА ТРЕТЬЯ
В Малых Крюках
Прошла неделя, вторая. Новости вдруг постучались в окошко дома на Первой Знаменской и принесли перемены в устоявшуюся жизнь Константина Михайловича.
Зима в Обояни набирала силу. Мороз сковал Псел, а еще раньше — бесконечные заливы и пойменные озерца вдоль его берегов. В снежном убранстве старинный купеческий городок как-то сразу сменил свой облик — похорошел, обрел некую праздничность. Снег словно убрал с глаз ржавые крыши, голые яблони и кусты, набрякший от дождей лист в садах и на огородах, мерзлые комья земли на улицах. На белом фоне наряднее смотрелись новые и преклонных лет двухэтажные каменные здания в центре города. Теперь особенно бросались в глаза два цвета: белый и коричневый, иногда с красноватым оттенком, который свидетельствовал, что здание возводилось недавно, перед самой войною.
В снежном наряде величаво стояли в конце Первой Знаменской три высоких и мощных серебристых тополя. Еше дальше, внизу, перед самой кручей, на которой разметнулась кирпичная монастырская стена, до половины скрывавшая небольшую церковку с круглыми куполами-луковицами, распростер могучие плечи великан — необычайной толщины вяз. Первый снег выпал в тихий денек и цепко улегся не только на толстых сучьях деревьев, но и на тоненьких веточках. Поэтому здесь преобладали два контрастных цвета: белый и черный. Снег как бы проявил каждую ветку и веточку, чтобы показать, какие это могучие деревья и как много им нужно места.
Потом разгулялась на несколько дней метель, дороги замело, навалило сугробы на улицах, почти неделю не ходили даже поезда по обоянской узкоколейной ветке. Ветер днем и ночью злобился за окном, пересыпал с места на место снег, надоедливо стучал ставней, завывал в трубе.
Вот в такой день, когда, как говорится, добрый хозяин собаку из хаты не выгонит, некий солдатик принес повестку. В ней офицеру Мицкевичу К. М. предлагалось срочно явиться к обоянскому военному комиссару.
— Неужто опять в армию? — встревожилась Мария ДмитриевнаТН Ты же еще так кашляешь...
В Обояни давно ходили слухи, что фронт разваливается, если еще полностью не развалился, а немцы будто бы стремительно наступают на Украине и в Белоруссии. Чтобы сдержать кайзеровские войска, организуется Красная гвардия. Отряды красногвардейцев сформированы уже в Курске, Белгороде, Рыльске и других городах губернии, скоро такой отряд якобы будет и в Обояни. В этой связи, думалось, и вызывают...
— Маруся, не знаешь, где мой башлык?
— Пойдешь?
— Пойду.— Константин Михайлович уже надевал шинель.— Сегодня пойду — сегодня и знать буду, зачем вызывают. Может, сразу не заберут...
На улице ветер сбивал с ног, сыпал снегом в спину, а то внезапно менялся и тогда противно сек по глазам. Приходилось останавливаться и переводить дыхание, а потом снова месить и месить глубокий снег, рассыпающийся под ногами. Мороз был не такой уж и свирепый, градусов под двадцать, но с ветром он донимал изрядно. Хорошо, что до присадистого красного здания, где прежде восседал воинский начальник, а теперь помещался уездный военкомат, было недалеко.
В просторной прихожей стояли и сидели солдаты, дымили зловонным самосадом. На скамье с высокой спинкой, подложив под голову замусоленный ранец, сладко храпел человек в черном матросском бушлате. Здесь же, у его изголовья, стояли костыли и заслоняли собою карабин, висевший на спинке скамьи. Было накурено, холодно и грязно. Константин Михайлович немного постоял, согрелся с дороги, только после этого развязал башлык и отряхнул снег с шинели. Потом подошел к высокой дубовой двери, обитой клеенкой, отворил ее и доложил: