В ту памятную субботу ученики не только услышали декламацию произведений русской классики, мелодии белорусских песен, записи с граммофонных пластинок, но и получили по три аршина ситца...
Что говорили в Малых Крюках о том школьном вечере и о его заключительной части — раздаче ситца, учитель не знал, так как сразу же поспешил в Обоянь, а когда утром в понедельник возвратился, то невольно ахнул: в классе собралось столько учеников, что негде было сесть. Вот что натворил ситец! На последней парте сидели девушки лет по семнадцати-восемнадцати: им бы уже не в школу, а под венец. Пришли и те, что числились в списке, но еще ни разу в этом году не переступили школьный порог. Некоторые мамаши выпроводили и малышей, еще не доросших до школьного возраста. Ситец, которого не продавали весною 1918 года ни в одном магазине Курской губернии, обладал, что ни говори, большой притягательной силой. Все примчались в надежде, что и им удастся отхватить три желанных аршина ткани.
Разумеется, учитель не мог всех оделить ситцем, и через неделю-другую школа вошла в свои привычные берега. Однако теперь в Малых Крюках уже считались с учителем. Авторитет его еще больше вырос, особенно в глазах родителей первоклассников, когда из Москвы прибыли буквари и тетради.
Было это так. Пришел как-то Константин Михайлович в Обоянь, на Первую Знаменскую, а там его ждет письмо от Михаила Дмитриевича: 24 апреля тот будет проездом в Белгород на станции Клейнмихелево. Будет везти с собою буквари, другие книги для начальной школы и тетради. Если Константин Михайлович сможет, то пусть встречает, а нет — он оставит пакет у начальника станции.
В понедельник после занятий учитель пошел на деревню, чтобы договориться, кто его подбросит в четверг на станцию. Пешком в Клейнмихелево не близкий свет — километров двадцать, а как знать, что там за пакет. Вызвался ехать Сергей Логвинов — сестра его, Марья, училась в первом классе и, конечно, без букваря. Было условлено, что букварь она обязательно получит.
С самого утра в четверг Сергею не сиделось за партой, и учитель отпустил его с третьего урока запрягать лошадь.
Спустя каких-нибудь полчаса у школьного крыльца стоял вздрагивая от нетерпения, гнедой жеребчик, а в санях расписанном возке — сидел Сергей с кнутом в руке и строил рожи детям, поглядывавшим в окно. Константину Михайловичу ничего не оставалось, как отпустить учеников пораньше, взять передачу, приготовленную Михаилу Дмитриевичу в благодарность за книги и тетради, и отправиться в Клейнмнхелево.
Сергей вез учителя с ветерком. Подгонять Каштана не было нужды, он за зиму застоялся и теперь, вырвавшись на волю, летел, как ветер.
Дорога была еще санная, но доживала последние дни. Ласково, по-весеннему пригревало солнце. Хотя по ночам и подмораживало, а то и как следует сковывало землю, на пригорках уже чернели голые проплешины.
От станции Клейнмнхелево, или, как ее по-новому назвали, Ржаво, начиналась тридцативерстная узкоколейная ветка на Обоянь. Известный землевладелец граф Клейнмихель, Мансуровы, Нелидовы и другие местные помещики и владельцы сахарных заводов добились от Столыпина государственных субсидий, и была проведена узкая колея в старинный уездный городок. И потекли пшеница и сахар из Ивни и Обояни в Клейнмнхелево, а оттуда на север — в Москву или на юг — в Харьков. Тогда же вблизи станционных зданий выросли склады, пакгаузы. Пассажиров тут было обычно мало. Зато сколько народу повидала эта станция весной 1918 года!..
Немцы уже хозяйничали в Харькове и угрожали Белгороду, и станция Клейнмихелево (Ржаво) была тогда, в марте 1918 года, перевалочной базой, пограничными воротами с советской стороны на территорию, захваченную немцами.
Здесь бурлила разномастная толпа мешочников, мужчин и женщин неопределенного возраста; все они, навьюченные кладью, куда-то спешили, кричали и плакали. Не меньше было и тех, кто бежал от Советов под опеку кайзеровских вояк. Эту категорию пассажиров легко было отличить по одежде. Если мешочники в большинстве были в солдатских шинелях, пропаленных, пропитанных маслом и угольной пылью, то беглецы из больших городов и панских имений выделялись шорогими шубами и модными пальто на теплых прокладках. Разодетые паны и паненки грудились у необъятных чемоданов и плетеных корзин. Пробирались они на юг целыми фамильными гнездами: с малыми и взрослыми детьми, со старыми дедулями и бабулями, которые не могли взять в толк, что творится на свете, почему нужно покидать насиженные углы такой ранней весною...
Там, где собиралось много народу, шел, как водится, бойкий торг. Местные тетки меняли хлеб и сахар на одежду, соль и дрожжи. Где-то пиликала гармошка, слышались пьяные голоса, кто-то выводил: