— Эх, яблочко, куда котишься?..
В толпе сновали две рослые красивые цыганки в цветастых платках и предлагали: «Давай, красавец, погадаю!»
У Константина Михайловича была своя забота. Попросив Сергея не отходить от санок, он через силу пробился в комнатку, где находилось станционное начальство. Издерганные бессонными ночами и бесконечными расспросами, два железнодорожника в форме зло встретили учителя в дверях:
— Поезда на Белгород и Харьков сегодня больше не будет, а на Москву недавно ушел. Понятно? Что еще?
— Мне проездом из Москвы должны были у вас оставить передачу с учебниками и тетрадями.
— Ваша фамилия?
— Мицкевич. Я из Малых Крюков.
— Есть для вас передача,— подал голос усатый телеграфист, сидевший над аппаратом у окна.— Вон ваш мешок стоит в углу... Но и к вам будет просьба. Подвезите, сделайте милость, до Яковлевки студента — едет из Харькова к бабушке. Это ж, кажется, по пути.
— Возьмем студента,— ответил Константин Михайлович.— А вы, пожалуйста, передайте человеку, оставившему для меня посылку, кое-что из продуктов.
— Ничего не выйдет,— подошел телеграфист,— ваш родич или знакомый сказал, что не будет на обратном пути останавливаться у нас.
— А может, все же остановится,— произнес Константин Михайлович.— А нет, так вы кушайте на здоровье. Тут кусок сала и сухари,— положил он пакет на стол усатому.
Подошел откуда-то из глубины помещения и сам студент — высокий, крепкого сложения хлопец лет двадцати. По его красивому лицу и особенно по глазам было видно, что ехалось ему из Харькова нелегко, а ночь была бессонная. Он как-то виновато и стеснительно попросил, показывая на два чемодана:
— Возьмите, будьте так любезны. Хотел уже пешком идти. Да вот взял на свою голову кое-что из одежды и книги.
По дороге разговорились. Петр Клочков — так звали студента — учился на медицинском факультете Харьковского университета, принимал участие в сходках студентов с радостью встретивших обе революции. Оставаться в городе, занятом немцами, ему было небезопасно, и он подался через демаркационную линию. Сейчас добирается в Яковлевку, где в своем имении доживает век его бабка, престарелая пани. Что он будет там делать, студент не знал, но с юношеским пылом говорил о социальных переменах, восхищался большевиками, смело взявшимися ломать старое и строить жизнь по-новому.
— А как смотрит на это ваша бабка?
— Она, конечно, иного мнения... Но без революции невозможен прогресс, я это хорошо понимаю.
За разговором не заметили, как показались небольшая деревушка, дубрава, липовая аллея, а за нею — высокая, хоть и в один этаж, усадьба с белыми ставнями и столбами-колоннами на крыльце. Среди крестьянских хаток под соломенными крышами и бедных подворий усадьба пани Самбурской выглядела настоящими хоромами. Огромные окна, железная крыша, восемь высоких дубовых столбов — целая колоннада, просторное крыльцо в обрамлении сирени и акаций, вокруг вековые дубы и липы.
Однако заметно было уже и другое: в вольготном панском житье что-то разладилось. У крыльца и даже на крыльце лежал еще снег, от калитки к дому вела едва-едва протоптанная тропка. Сергей с форсом подкатил к воротам, но никто не вышел встречать гостя. Только показалась в окне одинокая фигура и тут же исчезла.
Так Константин Михайлович впервые попал в Яковлевку и познакомился со студентом Петром Клочковым.
Война приходит в Обоянь
В тот год весна на курской земле началась рано и шла стремительным шагом. Уже в марте вовсю заливались жаворонки, днем по-весеннему грело солнце, хотя, правда, вечерами примораживало, а ночью иной раз даже по-настоящему сковывало землю.
В эту пору Константин Михайлович повадился каждый день ходить в Обоянь. После занятий ему не сиделось одному в школе, и он, отпустив детей на какой-нибудь час раньше обычного, пешком отправлялся на Рудовец, чтобы до сумерек попасть в уездный город. Назавтра чуть свет пускался в обратный путь.
Так было, пока не пустила земля — прославленный курский чернозем. Снег залежался только в кустах и дубовых чубках-рощицах да в глубоких диких ярах, куда еще не добрались солнечные лучи. Настала такая пора, что ни проехать, ни пройти. Константин Михайлович не видел такой грязищи на Полесье, даже в Люсине. Нога глубоко проваливалась в чернозем, вытащить ее удавалось с трудом — на сапог налипало с полпуда земли. Правда, солнце делало свое дело, земля помаленьку подсыхала, но тугие западные ветры приносили спорые дожди, щедро поливавшие курский чернозем. Природа готовила землю к весенней страде, а сельчане отдыхали последние деньки, отсыпались всласть в ожидании часа, когда можно будет выйти в поле с севалкой.