— Эх ты, смельчак! — поднялся отец.— Пошли тогда все в лес! Костик, Алесь! Я вам докажу, что никаких страхов в лесу нет! Не надо только самому их выдумывать...
Двинули прямиком в березняк: отец впереди, а дети — за ним.
Знакомый днем лес в темноте казался хмурым и враждебным. Тропинка, по которой Костик не раз ходил за подберезовиками, стала отчего-то узенькой и кривой. Небо над лесом было темнее, и звезды над ним мерцали, похоже, не так, как над хатой.
— Ну, что притихли? — спросил отец, когда вошли в самую чащу, и вдруг закричал: — Гей, черти и всякая нечисть, давайте сюда! Эге-гей, черти!
Эхо покатилось по лесу, и детям стало еще страшнее. Потом надо всей округой воцарилась тишина, только слышно было, как шуршит на деревьях прошлогодняя листва.
— Видите? Где она, ваша нечистая сила? Не показывается. Значит, нет никаких страхов в лесу. Это их боязливый человек сам выдумывает.
Когда шли назад, отец вдруг сказал:
— Нигде тут нет чертей. Водятся они только во-о-он там, в Акинчицах. Что ни пан, ни подпанок, то и черт лихой...
Альбуть
— А боже ты мой милый! А мамочки родненькие! — причитала Ганна, вытирая слезы передником.— А за что это на нашу несчастную голову свалилась такая беда? 3а какой грех такие муки? Почему ж это счастье нас обходит? Чуяло недоброе мое сердце...
И впрямь беда пришла на порог лесничовки: надо было перебираться на новое место. Бросать хозяйство, обжитой угол, где вложено столько труда, и снова начинать все сначала. Надо переезжать... Да еще куда? В Альбуть, в болото, где путной земли — только справной бабе сесть; ни хлеба посеять, ни огород посадить, а лесничовка, что их хлевушок...
— Другие век проживут на одном месте,— шакале Ганна.— Погляди, Колковский или, скажем, Астахнович тоже лесники, а уже второй десяток лет никуда не трогаются... А тут гоняют, гоняют человека, как Марка по пеклу. Ласток тоже не бог весть что, да мы же тут хоть малость обжились... На одном месте и камень мхом обрастает. Сколько мы тут недоспали, недоели, одному богу известно!..
— Перестань, Ганна, причитать,— успокаивал Антось.— Большей бы нам беды не было. Думаешь, Михалу сладко? Что он, сам набивался? Или провинился чем-то, что его гонят на новое место? Трудился верой и правдой, старался, а что с того? Кто больше горб ломает, тем и помыкают. Его и в Падеру глухарей выслеживать, его и в Денисковичи на медвежью охоту, его и рыбу ловить, его и уток стрелять... Что ж, такая доля наша... Был бы свой клочок земли, черта с два — никто бы не указывал, с места на место не гонял. А тут... Бедному Ивану нет нигде талану! Ничего не поделаешь — будем собираться в Альбуть... И там люди жили, и мы как-нибудь проживем,— рассудил дядька.
Михал сидел на скамье, опустив голову, и молча.
— Ну, кончила исповедь? — обратился он наконец жене.— Тогда я скажу. Плачь не плачь — все равно не поможет. Амброжик Демидович едет на наше место в Ласток, а в его Луговатую — Гилярик Скворчевский... Надо укладываться, я уже наказал в Миколаевщину своим, чтоб приехали...
И вот настал день — в Ласток снова съехались свояк дед Юрка, Карусь Дивак, дядья Петрусь и Евхим. На подворье стояла сутолока, как на ярмарке. Мужчины увязывали возы, женщины складывали разную мелочь. Когда вошли в хату посидеть последний раз за столом и выпить по чарке на счастье, мать залилась слезами.
— Хватит, Ганна! Вот уж глаза на мокром месте! — набросились на хозяйку.— Глядишь, на новом месте будет не хуже...
***
Старая лесничовка с соломенной стрехой, наехавшей на окна, как великоватая шапка на глаза, стояла сразу за криничкой, под высокими дубами. Справа от хаты приткнулось гумно, скособоченное от ветхости, справа — амбарчик и маленький хлевушок, похожий скорее на свиной закут. Крыша на гумне и хлевушке дырявая, солома взодрана, дверь от амбарчика валяется в грязи у колодца.
Мужчины вошли в пустое гумно, где ветер забавлялся с запыленной паутиной, посмотрели на кучу прелой соломы, покачали головами.
— Не было тут хозяйского глаза,— сказал дядька Антось.
Потом мужчины заглянули в хлев, обошли огороженное в одну жердь подворье и направились в поле. Ближе к лесу зеленел хохолок жита, посеянного Гилярием Скворчевским, рядом два загона картофлянища, а остальные десятины две давно уже, видимо, были заброшены: земля взялась дерном, поросла сивцом и сухим мохом, кое-где в едва приметных бороздах пробились молодые сосенки.
— Незавидная земля,— сказал Михал,— но не хуже, чем в Ластке.
— Дать только навозу — жито будет,— вставил Евхим.— А вон там, у опушки, пшеницу можно посеять.