Вернулись отец с сыном домой под вечер, когда уже крепко захотели есть. На столе их дожидался чугунок картошки.
Константин Михайлович ел и приговаривал:
— Сегодня у нас не бульбочка, а сущий бормотун.
— А что это еще такое — бормотун? — спросила жена.
— Бормотун — философское яство,— лукаво улыбаясь, разъяснил Константин Михайлович.— Надо насушить льда, ветра наскрести, комариного сала натопить, все смешать и запарить ночью в берестяном горшке на солнечных лучах. Это и будет бормотун...
В тот вечер с какой-то юношеской одержимостью Константин Михайлович работал над «Сымонам-музыкай». В открытое окно веяло сухим ветерком, а далеко на западе, в стороне Суджи, сверкали молнии. Кажется, наконец поворачивало на дождь...
Константин Михайлович знал за собою одну особенность: творческий подъем у него сменялся, бывало, внезапно такой апатией, что ничего не хотелось делать — ни читать, ни писать, ни пить, ни есть. Тоска и грусть по родным, по друзьям, по пережитому, острое ощущение одиночества, боль и бессилие брали в полон его душу и сердце. Хотелось пойти куда-нибудь на люди, слушать веселую музыку или бесшабашную песню, чтобы заглушить стон изнуряющей тревоги. Тяжелое уныние и дикая горечь терпким комком, кажется, душили онемевшие чувства, разливались по всему телу, сковывали безысходностью все его существо, и тогда было одно спасение — вырваться силком из этих пут, из чужих, враждебных углов.
В последний раз это тягостное ощущение Константин Михайлович испытал в Карпатах, когда гнетущие минуты перерастали, видимо, в болезнь легких. Это где-то в его душе смутно гудели колокола тревоги. Схожая с тою волна накатила нынешней весной, прошла, а в начале лета колокола снова ожили. И теперь он, зная о своей болезни, хотел это состояние вязкой тоски отогнать встречей с добрым другом, выложить ему наболевшее. Но где они, друзья? Далеко-далеко, на самом краю света. Оставалось написать письмо. Только кому?
Как-то, перебирая свои рукописи, Константин Михайлович наткнулся на письмо дядьки Язепа, в нем был смоленский адрес Янки Купалы. Вот бы с кем повидаться сейчас, как когда-то в Смольне! Всего-то ночь тогда проговорили Кастусь почувствовал себя сильным и окрыленным надолго.
«Весной 1915 года я покинул родные берега дорогой мне Беларуси, выехал в Московскую губернию. Пробыл там несколько дней в школе, и меня забрали в солдаты. С позиций приехал в Обоянь, где жила моя семья, больным человеком»,— начал он описывать свою жизнь Янке Купале.
Перечитал начало, отложил ручку. Сухо! Но нельзя же без этих общих сведений. Купала ведь не знает, как и почему он попал сюда, на Курщину...
«Браток мой милый! Случалось ли тебе отстать где-нибудь на железнодорожной станции, ждать поезда? Вот в таком положении чувствую сейчас себя я, где бы ни находился. Все жду, когда же наступит возможность снова очутиться среди своих. Болит моя душа по Беларуси. Чувствуешь ли, братка, как тяжко жить на чужбине? Мне часто приходит на память наш тихий, молчаливый, но мягкий сердцем и добрый душою белорус...»
Он собрался с мыслями и продолжал:
«Начиная с нового года, я утратил все связи с родным краем... Что же там делается? Ты живешь ближе к нему, должен больше знать, чем я. Чувствую я, однако: бедный, бедный наш народ! И когда только дождется он просвета? Что же нам делать?.. Будить в народе самосознание...»
***
Однажды Константин Михайлович пошел в уездный отдел народного образования: надо было получить жалованье и хлебные карточки. А там ему говорят: с июня вы обязаны приступить к работе. Учитель был озадачен: разве летом соберешь учеников? Ему в ответ: работа найдется не только в школе, Советской власти нужны образованные люди. На все лето Мицкевич прикомандирован к Обоянскому уездному Совету народного хозяйства, в распоряжение Петра Борисовича Луханина.
Секретарь-делопроизводитель дала Мицкевичу расписаться в том, что он знает, куда ему явиться 1 июня 1918 года и к кому обратиться.
Коль приказано, ничего не попишешь — надо явиться. Как человек дисциплинированный и аккуратный, в назначенный день он пошел искать Петра Борисовича. Оказалось, что матрос-балтиец Луханин работает не в Совете народного хозяйства, а в Обоянском уездном комитете Российской коммунистической партии (большевиков). К тому же его не было на месте: отбыл по делам на Марьинский сахарный завод. Об этом учителю сказал Степан Иванович Исаков — тот самый высокий симпатичный военный, который когда-то объявил подпоручику Мицкевичу, что он увольняется из армии на мирный фронт. Слово за слово, и Исаков, недавно избранный председателем уездного исполкома рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, позвонил в отдел народного образования: учителя Мицкевича он забирает в свое распоряжение.