Получив на руки официальное отношение, Константин Михайлович собрался пойти к Каменским, а потом в уездный отдел народного образования. Вообще он был согласен идти в Красную Армию и без курской комиссии, только бы разрешили поехать попрощаться с женой и детьми. Тут заместитель военкома замахал руками, накричал на него, не позволил сходить и к Каменским, а назначил старшим команды из семи прапорщиков и подпоручиков и приказал сейчас же следовать на железнодорожный вокзал, ибо скоро отправляется узкоколейный состав из Обояни на Ржаво.
Он успел только позвонить заведующему уездным отделом народного образования Непиющему:
— Дорогой Александр Федорович, еду сегодня на комиссию в Курск. Кажется, пойду в армию. Пожалуйста, назначьте на мое место жену, как мы и договаривались... У нее среднее педагогическое образование, есть и кое-какой стаж. Где работала? В Пинске, в железнодорожной школе...
Ох и намаялся Константин Михайлович, пока добрался до Курска. Намерзся, наголодался дальше некуда. Ехалось так трудно и медленно, что и не будь он болен, можно было за такую дорогу не то что заболеть, но и отдать богу душу.
Паровозик с двумя вагонами вышел из Обояни с большим опозданием. Как он ни пыхтел, однако в Ржаво Мицкевич со своею командой попал, когда пассажирский поезд из Харькова на Курск уже миновал выходные стрелки. Следующий поезд — московский, будет около полудня, часов через двенадцать, но на него, возможно, и не сядешь. Решили ехать товарняком. А тут еще так сложилось, что на продпункте не успели отовариться. Приехали в Ржаво поздно, после полуночи, а продпункт открыт только до двенадцати. Уезжали в Курск на товарняке в шесть утра, а продпункт еще на замке. Иначе говоря, приехали голодными и уезжай голодными. Мицкевич как старший команды поставил на обсуждение:
— Хлопцы, едем товарняком или обождем, чтобы открылся продпункт, и сядем на московский?
Большинство было за то, чтобы ехать, и они поехали, но в дороге пожалели, что приняли такое решение.
Ехалось не только в голоде, но и в холоде. Товарный часами простаивал почти у каждого столба, не только на станциях, но и на всех полустанках и разъездах. Бранились и плевались не только те, кто был против товарного, но и те, кто одержал верх в споре. Под вечер их на каком-то глухой полустанке обогнал московский. Чтобы разрядить гнетущую атмосферу, прапорщик из-под Карташовки, очень спешивший в Курск, достал из своего вещмешка пакет.
— Просили передать земляку в Курске. Да уж пусть он простит...
Все смотрели голодными глазами и глотали слюнки, пока прапорщик развязывал желтую бечевку, развертывал бумагу. Пирог с мясом! На их компанию это был не ахти какой наёдок, но хоть что-то же. Курцы вдобавок еще закурили. Сразу отлегло на душе. А тут и товарняк наконец раскачался, пошел веселее.
Поздно вечером обоянская команда была в Курске, но осталась переждать ночь на вокзале: в городе было небезопасно, ночью выходила на промысел банда. Вояки обогрелись в зловонном и прокуренном зальчике, получили в продпункте по буханке хлеба, мерке сахару и вяленой вобле. Выпили по стакану чаю и сладко заснули на полу.
Назавтра с утра пораньше Мицкевич со своею командой был в губернском военкомате. Его самого не стали слушать на медкомиссии, а послали на дом к земскому врачу, известному специалисту по туберкулезу. Тот должен был сказать свое решающее слово. Иначе говоря, судьба Константина Михайловича была в его руках.
По совести, он хотел, чтобы его признали здоровым и мобилизовали в армию. Прежде всего была бы уверенность, что он действительно здоров. Во-вторых, кончились бы неопределенность, ожидание, что не сегодня-завтра его все равно сдадут в армию и оставят в местных отрядах или, что вероятнее, как бывшего офицера пошлют на Восточный фронт против Колчака. Рано или поздно это произойдет, не иначе. Все эти комиссии, поездки в Обоянь и Курск — возможно, зряшная трата времени и нервов.
Надо сказать, он испытывал не только неловкость, но и прямую вину перед знакомыми, служившими к этому времени в армии, и особенно перед их женами и матерями. Как ты им докажешь, что по состоянию здоровья не можешь служить? Руки и ноги целы, глаза видят, голова есть не только для того, чтобы шапку носить. Значит, здоров,— вот какой меркой меряли люди.
Константин Михайлович шел по заснеженным улицам губернского города и думал о том, что скажет ему доктор и как он будет возвращаться в Обоянь. Хорошо бы сегодня же добраться до Обояни, а там — в Липовец, попрощаться с Марией Дмитриевной, с Данилкой и Юркой. И — в дорогу. Он поймал себя на том, что все время размышляет и прикидывает, исходя из одного: земский врач, к которому он идет, даст согласие на его мобилизацию. На этом и основывался, планируя, как будет вести себя в эти оставшиеся дни, ибо позже, когда на его хилые плечи снова наденут шинель, уже кто-то другой будет распоряжаться его временем, им самим. Словом, он морально подготовил себя к тому, что его заберут в армию, и в соответствии с этим складывался бег мыслей и забот.