Были жалобы и назавтра, и все одно и то же: дети взяли одежку не по росту.
— Мои вы дорогие,— объяснял учитель.— Это же не в магазине. Что нам прислали, то мы и разделили. Спасибо, хоть это пришло. Я, признаться, думал, что затерялись в дороге наши сухари. Ломал голову, что сказать детям. А вам, добрые люди, всё не угодишь...
Правда, в тот же день он услышал слово благодарности от матери Нины Холодовой. Благодарили его и позже и не раз спрашивали, сушить ли еще сухари. Он отвечал, что можно сушить. Многие матери, приметив, что Константин Михайлович в классе, прямым ходом шли со своими гостинцами к Марии Дмитриевне. Но на этот счет было строгое правило: ничего не брать. Исключение делалось только для тех, кто приносил молоко: оно было необходимо детям и самому учителю. Женщины прознали об этом и наперебой кто утром, кто вечером несли молоко Марии Дмитриевне.
Та расплачивалась за молоко иголкой и умелыми руками. Обноски перелицовывались на ручной швейной машинке, где латались, где штопались и превращались в сносную одежду для старого и малого. Мария Дмитриевна так наловчилась, что от заказчиков отбоя не было. За работу портнихе перепадал не только горлач молока для Данилы и Юрки, но и еще то-другое. Так и жили, перебивались помаленьку.
В дни, когда Константин Михайлович занимался с солдатами в своем ликбезе, к Марии Дмитриевне приходили на посиделки соседки. Уложив сыновей спать, хозяйка учила теток вышивать, делать мережки, вязать из овечьей шерсти.
Однажды возвращается Константин Михайлович поздно вечером, а Мария Дмитриевна ему и говорит:
— Приходила какая-то женщина с сыном. Хочет перевести хлопца от Мулевана в твою школу.
Назавтра Константин Михайлович ведет первый урок и видит: подошел и закурил на крыльце незнакомый мужчина. В перерыве вышел к нему:
— Что вы хотели?
— Как вам сказать? Хотел бы, чтобы вы, товарищ-господин учитель, взяли мою Глафиру в свою школу. Она в старой училась.
Константин Михайлович уже знал, что на деревне «старой» школой называли ту, где работал Мулеван, а вторую Липовецкую — «новой».
— А что это вам вдруг захотелось переводить девочку из одной школы в другую?
— Ну, как вам сказать? Вы лучше учите... Да еще помогаете родителям детей обувать и одевать.
— Неплохо учит и Мулеван... Да и, говорят, тоже собирает со своими учениками сухари. Так что и он будет помогать родителям...
«Зіма ў Парэччы»
Спустя неделю после того, как во второй Липовецкой школе делили московские подарки, вдруг ночью со вторника на среду разбушевалась свирепая метель. Еще с вечера стало примораживать, сыпало острой крупой, сбивало с ног студеным ветром, больно щипало за нос и уши.
Константин Михайлович возвратился вечером из волости, привез два мешка книг и большую стопу свежих газет. Комиссар Винокуров слово сдержал: во второй Липовецкой будут изба-читальня и своя библиотека. Завтра привезут из Вышнего Реутца два книжных шкафа, еще мешок-другой реквизированных в помещичьем имении под Рыбинскими Будами книг — и можно открывать избу-читальню.
Осторожно, чтобы не разбудить сыновей и Марию Дмитриевну, достал из печи чугунок с тушеной картошкой и кружку с молоком. Поужинав, читал свежие газеты и слушал, как за окном бесновалась вьюга. На все лады и голоса завывал, стонал и скулил ветер, сыпал снегом то в одну, то в другую стену. Гудело в трубе, надоедливо позвякивала вьюшка, время от времени мелко хлопала в уголке окна плохо приклеенная бумажная лента.
Вскрикнул сквозь сон и заплакал Юрка. Константин Михайлович задул лампу. Малышу уже второй день нездоровилось, днем не спал, а если и сейчас, не дай бог, проснется, то беды не оберешься. Укрыл сына и сам проворно юркнул под одеяло.
Не спалось. Он еще долго слышал, как озорует вьюга, шуршит снегом, заметает стежки-дорожки. Здесь, в Липовце, яр, более или менее затишно, и то вон как крутит и мечется ветер. А что говорить о тех, кого метель застигла в чистом поле? Ох-ох-ох! Вот кому не позавидуешь!
Тревога и беспокойство овладели Константином Михайловичем. Сперва думал о Юркиной болезни. Уже второй раз ему нездоровится в Липовце. Известно, харч скудный. Хорошо, хоть молоко есть. Нужны масло, мясо. А где их возьмешь? Надо постараться, чтобы Юрка и Даник хоть изредка ели мясо. У них сейчас самый рост. Трудное время, ничего не скажешь, но что-то надо делать, предпринимать. Может, если не весною, то хоть летом удастся попасть в Минск или в Вильно.
Правда, им-то грех жаловаться. Многим еще хуже, куда как хуже. Не очень сытно, конечно, живется, но уже то хорошо, что перебрались всею семьей в деревню. Тут легче перебиться месяца два-три, а там бог батька, там весна, тепло, война, глядишь, пойдет на убыль, если вовсе не кончится. Если б человек не жил надеждой, было бы совсем плохо. Особенно беженцам, таким, как он с семьею и вся его родня,— ни надежного пристанища, ни денежной профессии, ни ценных вещей, чтобы менять на продукты. Что ни говори, а дома, вместе с близкими было бы намного легче переносить невзгоды военной поры. Эх, скорей бы вернуться в родные места...