Константин Михайлович видел однажды Кузнецова в Обояни, когда тот со своим отрядом проезжал в сторону Медвянки. Выглядел красный командир весьма воинственно и колоритно. Высокого роста, могучий в плечах, из-под шапки выбивается черный как смоль чуб, залихватские усы. Ладно пригнанный френч перехвачен широким ремнем, на нем в кобуре наган, у левого бока сабля. Синие галифе с желтыми кожаными нашивками-леями, блестящие хромовые сапоги со шпорами. А белый жеребец под ним не идет, а пишет. Такой же ловко скроенный и форсистый, как и сам седок...
Тогда же пошли тревожные слухи, будто белогвардейские войска заняли почти всю Украину и вот-вот будут под Белгородом, от которого рукой подать до Обояни. По Курской губернии, словно в подтверждение этих слухов, прокатилась волна контрреволюционных выступлений — в Рыльском, Дмитровском, Льговском, Фатежском и Суджанском уездах. Взбунтовались кулаки в деревнях Долженково и Гахово Обоянского уезда. Тут-то Кузнецов и показал, что умеет не только красоваться в седле, но и смело воевать.
Как ни тревожно было в округе, весенняя страда шла своим чередом. Сеяли пшеницу и ячмень мужики, сеяли и коммунары. Коммун в Обоянском уезде было еще мало, преобладали так называемые союзы сельской бедноты — небольшие объединения бывших батраков, засевавших теперь для себя помещичью землю и помогавших друг другу
Сеял и учитель второй Липовецкой школы. Как уже говорилось, при доме, который арендовала волость под школу, был сад и порядочный кусок огорода. По договоренности с волостным отделом народного образования Константин Михайлович принялся засевать огород. Вскопали с Марией Дмитриевной несколько грядок и посеяли морковь, свеклу и лук. Достать лошадь было трудно, поэтому посадили под лопату пять ведер картошки. Если останутся здесь, в Липовце, жить и работать,— будет хорошее подспорье, а если поедут летом или осенью домой — пусть кто-то, кто придет на их место, пользуется на здоровье.
Мысли о возвращении в родные места весною особенно бередили душу учителю второй Липовецкой. С этими мыслями он вставал по утрам, о возвращении на родину думал днем, когда занимался с учениками. Это было как наваждение. Конечно, он и прежде много думал о родных краях, о матери, братьях и сестрах, но такого, как сейчас, когда по всякому поводу и без повода возникали мысли о близких, об их теперешней жизни,— такого еще не было.
Услышал Константин Михайлович, как заливаются первые жаворонки,— и сразу вопрос: поют ли уже жаворонки в Миколаевщине? Сошел снег в Липовце, день-другой бушевала вода в яру, разделив деревню надвое, а у него другая тревога: широко ли разлился нынче Неман, не натворит ли беды? Зазеленели робкие листочки в дубраве за Папоротным, а у него мысль: стоят ли дубы в Бервенце, не добрались ли до них немцы? И так все время. От того, что видел и слышал здесь, мысль тотчас переносилась в далекие и дорогие края. То ли такова уж была его натура, то ли просто истомилась душа по родным и близким, жаждала увидеть их, наговориться с ними, дохнуть лесным привольем и запахами неманских лугов.
И в этот день, управляясь с Марией Дмитриевной на огороде, Константин Михайлович тоже неотступно думал о Смольне, о том, пришла ли уже туда настоящая весна, начали ли сеять.
Солнце уже стояло высоко и грело на совесть. Он снял рубашку и повесил на ветку яблони, на которой заметно проклюнулись и зарозовели почки. Весна! У забора зазеленела трава, на пригреве буйно вымахала крапива. Когда она успела? Всего какую-то неделю стоит апрельское тепло, а смотри ты, как все пошло в рост. Если б еще весенний дождь освежил землю. А его нет и нет, а так нужно, чтобы он напоил жаждущий влаги плодородный курский чернозем.
Вчера соседка дала Марии Дмитриевне по горстке фасоли и бобов да еще щепотку пророщенных огурцов. Константин Михайлович вскапывал теперь грядку, чтобы поскорее бросить эти семена в землю. Может быть, небесная канцелярия все же расщедрится и отпустит немного дождя на курскую землю. Там, на Беларуси, Балтика, если хочешь, заливает, а тут и капли не упадет, не доходят досюда западные ветры, берут верх восточные суховеи.
Занятый делом, он не заметил, как подъехал на пароконке Винокуров.
— Бог в помощь! — весело и не без иронии поздоровался гость.
Был комиссар в летней форме: новая гимнастерка с блестящими пуговицами, галифе, но вместо сапог светлые обмотки, делавшие его ноги длинными и тонкими.
— Привез вам, Константин Михайлович, паек за два месяца и хочу заодно попрощаться. Еду наконец воевать с Колчаком,— выложил все новости сразу комиссар Винокуров.