Старый хмурый военный врач в белом халате и в золотом пенсне долго выстукивал грудь и спину Константина Михайловича, молчал, лишь недовольно вертел головой, а на вопрос молодого хлюста-офицерика ответил:
— Не подходит. Болен...
Это обстоятельство на какое-то время спасло подпоручика Мицкевича от службы в белой армии.
От второго призыва его спасла Мария Дмитриевна. Пошла она на Малую Тимскую, чтобы обменять серебряные вилки, оставшиеся от свадебного подарка пинских коллег-учительниц, на муку и сало, а там сидит соседка, со слезами рассказывает, что недавно забрали ее мужа — офицера, раненного в руку. Мария Дмитриевна долго не торговалась, взяла за вилки, сколько давали, и скорее домой. Прибежала, выпроводила ребят на улицу, а потом говорит Константину Михайловичу:
— Одевайся и иди к Лебедеву в его тайник. На Тимской хватают бывших офицеров, не смотрят, раненый он там или больной... Беги, Костик, не медли! Чует мое сердце недоброе...
Бывший подпоручик без особой охоты надел старую, сшитую еще в Пинске бекешу, взял пакет с едой и выскочил на огород в коноплю.
Надо сказать, Константину Михайловичу на этот раз здорово повезло: только он вышел черным ходом, как в парадную дверь громко постучали. Мария Дмитриевна открыла. На пороге стоял тот самый франтоватый молодой офицер, что приходил с врачом, но на этот раз с ним были два чернявых солдата.
— Где Мицкевич? — спросил офицер, заглянув в какую-то бумагу.
— Поехал вчера в Курск, ему нужно было к врачу,— ответила Мария Дмитриевна и чуть не обомлела: в дом входили Даник с Юркой. Что, если непрошеные гости спросят детей об отце? Но, к счастью, те не догадались.
Константин Михайлович просидел в тайном убежище несколько дней и уже начал наведываться иногда по вечерам домой, как тут однажды утром налетела целая свора. Одни шастали в доме, другие в сарае, лазили с фонариком в погреб и на чердак.
— Гдэ? Гдэ? — подступал с кулаками к Марии Дмитриевне рыжий деникинец явно кавказского происхождения, в черкеске и папахе.
— Уехал в Курск и еще не вернулся,— объясняла хозяйка.— Приедет, ничего с ним не станется. Разве что по дороге где-нибудь загребут в ваше воинство... раз уж вы не можете без него обойтись... Какой из него офицер, еле ноги таскает...
Покормив детей, Мария Дмитриевна собралась сходить к мужу, отнести ему поесть и рассказать о визите деникинцев. Пускай сидит там в сараюшке и носа не высовывает. Едва вышла за калитку, повела глазами и сразу заметила, что за их домом наблюдает солдат. Конечно, во-он сидит на скамейке у колодца. Значит, надо держать ухо востро! В версию насчет Курска белые, должно быть, уже не верят и решили проследить, кто к ним входит и кто выходит. Мария Дмитриевна не пошла к мужу, а через свою мать наказала ему сидеть тихонько и — упаси, боже! — не пытаться попасть домой.
Но долго высидеть в щелястой сараюшке было не так-то просто. Зима в тот памятный 1919 год началась на Курщине необычно рано. Уже в конце октября, что бывало очень редко, выпал снег. Правда, мороз по-настоящему сковал курский чернозем в первые дни ноября, но взялся так решительно и круто, что вскоре Псел стоял подо льдом такой толщины, какая бывает только к середине зимы, а то и на крещение.
Холод вынудил Мицкевича и Лебедева перебраться и сараюшки в саду в сырой погреб. На новом месте было, конечно, теплее, но зато сидели они, как слепые котята. Там, в сараюшке, можно было читать и кислорода хватало с избытком. Тут же почти темно, свет проникал только сквозь маленькое оконце с двойным стеклом, воздуху в обрез, так что ночью приходилось приоткрывать потайной ход.
Сидя впотьмах, друзья вволю наговорились о своем житье-бытье. Константин Михайлович вспоминал тюрьму, карцер, начальника тюрьмы Славинского. Казалось, это было совсем недавно, все так свежо в памяти, а ведь прошло с тех пор ни много ни мало, целых десять лет, перевалило на одиннадцатый. А сколько разных событий осталось позади. Братцы вы мои! Где только не довелось побывать, сколько всего перенести, пережить, выстрадать. Ох-хо-хо!
И всего досаднее, что не видно было конца этой маете, как не было и надежды возвратиться в ближайшее время на родную землю. Уже давно казалось, что жизнь наладится, пойдет своей колеей только тогда, когда он с семьей ступит на родные поля, вдохнет аромат хвои в Смольне, увидит дорогой неманский берег, сходит по грибы в Паласенский лес. А когда это сбудется и сбудется ли вообще? Скажи ты, небо! Но никто не мог дать ответа на все сложные и не очень сложные вопросы, тревожившие Константина Михайловича. А тревожило многое...