Впереди зима, да еще какая зима! Если при Советской власти получали паек мукой и какими ни есть продуктами, то сейчас положишь зубы на полку. Главное, как прокормить детей? Сами с женой они как-нибудь перебьются, а мальчишки? Загвоздка! Да и ему с его легкими нужны молоко и сало. А где ты их возьмешь?
Единственная надежда была на то, что деникинцы долго не удержатся на Курщине. Уже во второй половине октября Красная Армия разбила белогвардейцев под Орлом и Воронежом. Ходили слухи, что на Курск успешно наступает 14-я армия красных под командованием Уборевича. О его военном искусстве много говорили. Нет еще и тридцати, а стратег — ого!
В те тревожные дни уездный городок привела в трепет ужасная весть. Морозной ночью с 15 на 16 ноября, когда на пустых улицах метался и злобствовал ветер, по приказу деникинского офицера Муладзе прошла чистка местной тюрьмы. Среди заключенных были разные люди: и советские активисты, и пленные красноармейцы, члены сельских комбедов, но больше всего простых хлеборобов и горожан. Их, босых и полуголых, допрашивал на тюремном дворе сам Муладзе, его подручные били арестантов шомполами и прикладами, пока те не валились с ног. Тогда наступал черед особой команды. Мертвых и полуживых складывали на санки, везли к мосту через Псел и там без разбора спускали под лед в заранее приготовленную прорубь.
Кто видел эту зверскую расправу, в точности неизвестно. Но шила в мешке не утаишь: назавтра в Обояни только и разговоров было о ночной трагедии. Город затих, притаился. Во многих домах обливались слезами матери, жены и дети замученных. Кое-кто пытался подойти к той проруби, но через мост бесконечным потоком тянулись фуры и повозки. Это отступали на Белгород тыловые части белых, а с ними шли в бега те, кому Советская власть была как кость в горле.
Когда известие о ночном злодействе дошло до Мицкевича с Лебедевым, у тех уже не оставалось сомнений:
— Всё! Через неделю в Обояни будет Советская власть... Это уж точно. Белые заметают следы перед бегством.
Рудовец
Заточенные в погребе учителя ошиблись в своем прогнозе всего на три дня.
Конечно, это были самые трудные и страшные дни. Хотя и говорили, что главный деникинский палач Муладзе со своею сворой сбежал в Белгород, ночные аресты и расстрелы в Обояни продолжались. Повсюду царил страх, нарастала тревога, но в то же время все смелее пробивалась и надежда, что песенка белых спета. Спета! Это понимали и те, кто ждал Советскую власть, и те, кто сочувствовал белым и дул в их дудку. Однако время было нервозное, и поэтому на улицу никто особо не высовывался, чтобы не попасть в какой-нибудь переплет. Между тем поток беженцев с каждым днем рос и запрудил всю Белгородскую улицу. Бежали родовитые господа и всякая мелочь, бежали городские тузы. Спешили кто как мог в Белгород, откуда еще ходили поезда на Харьков.
Сами беженцы говорили, что красными заняты Льгов и Рыльск, что 19 ноября после жестокого короткого боя они ворвались в Курск. На следующий день в Обояни уже слышали артиллерийскую канонаду, но не со стороны Курска, а из-под Солнцева. Еще через пару дней орудия заговорили совсем близко, по эту сторону Медвянки, а утром 26 ноября латышская стрелковая бригада заняла пригород Обояни — Стрелецкое и завязала бой с Корниловскими полками, упорно защищавшими город. Поздно вечером 7-й и 9-й латышские полки очистили от корниловцев Обоянь.
Константин Михайлович хорошо запомнил тот вечер. Яростная метель весь день заглушала стрельбу, доносившуюся, казалось, со всех концов города. После полудня, едва перестрелка утихла, он вылез из погреба и пробрался домой. Данила и Юрка бросились отцу на шею, обнимали и знай охали: какая большая выросла у него борода.
Давно всем семейством не сидели за столом. Хотя суп был не сказать чтобы наваристым, но ели все с аппетитом. Теперь можно жить и снова думать о том, как бы весною податься в родные места.
После обеда Константин Михайлович навел бритву и едва успел пройтись по одной щеке, как совсем близко заговорил «максим», ему отозвался второй где-то около Троицкого собора. Пришлось положить детей на пол у печи. Глянул в окно. По улице бежали, разматывая катушку провода, три рослых солдата без погон. Наши...
Пальба в центре города и у моста не смолкала до вечера. Перед тем как наступить темноте, метель еще больше усилилась, сливая в безумном танце небо и землю. В белой пелене исчезли строения и деревья, только и различишь кирпичную стену соседнего дома. Снежный вихрь возник у ее основания, внезапно взмыл вверх, поднялся вровень с крышей, скользнул по ней и пропал. Потом такой же вихрь перебежал улицу, взвыл где-то под застрешьем их дома, сыпанул снегом в стены, налетел на деревья... Когда шальной разгул стихии унимался, становились слышны одиночные винтовочные выстрелы. Да еще изредка разрывы снарядов, выпущенных белыми по городу, заглушали посвист метели и отдавались, звоном в стеклах.