«Янко, браток мой милый, друже дорогой! Как ты там живешь? Видно, тебе тоже, как и мне, несладко. Да и кому может быть хорошо, когда на свете полыхает война? А Беларусь, как известно, не обходит ни одна война. Какой-то военный полигон Европы... Через белорусские поля и леса, города, местечки и деревни шли когда-то шведы, потом Наполеон, в недавнюю войну — немцы. Теперь топчут белорусскую землю белополяки. Гибнут люди, горят дворцы, школы, книжные собрания, растут только курганы да могилы. Такова уж испокон веков судьба белорусской земли.
А нам с тобою, дорогой Янка, судьбою суждено жить на этой многострадальной земле, славить ее работящий народ. Как здорово было бы нам встретиться в эту трудную пору, наговориться вволю, обсудить все житейские и литературные проблемы. А их столько накопилось за пять лет военного безвременья. Конечно, проблемы всё сложные и нелегкие, не нам с тобою их разрешать, с ними разберутся народ и время, но и нам нельзя стоять в стороне, и нам нужно сказать свое слово, внести свою лепту в общее дело. Потому так хочется поговорить, посоветоваться с тобой, услышать, как ты смотришь на события, узнать твои взгляды и оценки. Хочется прочесть тебе свои новые стихотворения, отрывки из «Сымона-музыкі», услышать твои поэтические строки. Я понимаю, что и тебе нелегко писалось, но если что и написано, то от души, открыто, без фальши, без оглядки на то, что кто-то там скажет, понравится кому-то или нет...
Помнишь, я посылал тебе в Смоленск летом 1918 года письмо. Получил ли ты его? Возможно, и не получил, потому что никакого ответа от тебя, брате мой дорогой, не было. А может, и получил, и даже написал мне, а твое письмо просто не дошло. В это военное время почта работает скверно, не все доходит до адресатов. В такое время многое идет через пень-колоду. И вроде никто не виноват, все списывается на войну. О-хо-хо!»
В этой мысленной беседе с Янкой Купалой Константин Михайлович не заметил, как впереди показались крестьянские избы, вразброс стоявшие по обе стороны дороги. За ними справа темнела стена оголенных деревьев. «Яковлевка,— подумал Константин Михайлович, прибавляя шагу.— Только почему же не видно самой усадьбы?»
Когда он работал в Малых Крюках, из школьного окна не раз любовался барским домом на пригорке в окружении вековых дубов. Большие окна, белые ставни... Здесь тоже, помнится, должны быть белые ставни и крыльцо на столбах-колоннах. Ага, вот в чем дело: он вошел в деревню с другой стороны. Что ж, двинем дальше. Перешел по льду небольшенькую речушку и быстро пошагал в направлении белых мазанок. Тогда только из-за вековечных, живописно стоящих деревьев показался угол помещичьего дома со знакомыми столбами, поддерживающими высокое крыльцо.
Вспомнилось, как заезжали сюда, в Яковлевку, со студентом Клочковым. Кажется, недавно это было, а смотри-ка, скоро два года, как он, бедолага, сложил так нелепо свою голову. Вот ведь как оно бывает. Что ни говори, а война — дикий и кровавый омут, в котором легко угодить в беду.
Через какой-нибудь час Константин Михайлович с председателем деревенского комитета бедноты Дмитрием Борисовым — высоким, давно не бритым мужчиной с потухшей трубкой в зубах — осматривали бывший барский дом, где через две недели должны были начаться занятия.
За два дня похода по школам Константин Михайлович повидал много тяжелого и безрадостного. Но такого запустения, как здесь, в Яковлевке, не было нигде. Еще летом 1918-го, когда в одном крыле дома жила старая барыня, а остальную часть здания занимала школа, все тут выглядело иначе, все было досмотрено. Теперь же в целости остались только стены. Все окна со стороны сада были не просто повыбиты, а вырваны живьем, одно даже вместе с коробкой.
— Неужели вы, взрослые люди, не понимаете, что, разрушая школу, обкрадываете своих же детей? — с досадой и злостью говорил Константин Михайлович.— Это здание уже не помещичья собственность, а ваша школа, второй дом для ваших детей. Для них завоевано право учиться в красивом, чистом и теплом помещении, а вы, их родители, пускаете на ветер то, что должны бы беречь и почитать...
— При чем тут родители? — оправдывался Борисов, раскуривая трубку.— Война, будь она неладна, во всем виновата... Два раза фронт тут проходил. Не до дворцов было...
— А как давно белые отступили? — спросил вдруг Константин Михайлович.