— Брысь в дом, поросята, и на печь!
Жена продолжала орать на одной ноте, клясть мужа, но тот ответил спокойно:
— Язык, моя дорогая, у тебя ходит гладко, да языком твоим топора не наточишь.
Потом Борисов вошел в сени и через порог подал наружу по листу стекла, один лист взял и сам. Правда, Константин Михайлович заметил, что в сенях, настолько заставленных всякими ушатами и кадушками, что сам черт ногу сломит, осталось всего два листа стекла вместо трех. Но спросить у председателя, когда тот пребывал под огнем тяжелой артиллерии, было неловко. Константин Михайлович не знал и не догадывался, что вся эта сцена с детьми была задумана Борисовым именно для того, чтобы оглушить его, школьного инструктора, и отвести внимание. Потому что один лист стекла он еще в первый день, едва заполучив, отдал Шкурченко в обмен на полмешка картошки и три фунта крупы. Выговорив, правда, условие, что Моряк в придачу к картошке и крупе три дня будет ремонтировать школу.
Не знал школьный инструктор Мицкевич, что, обеда» у Шкурченко, он жертвовал еще и банкой краски. Накануне Борисов в страхе перед посуленным ему инструктором ре. портом начальству слезно упросил Моряка прийти ремонтировать школу. Шкурченко сперва дал согласие, но потом уперся: у него, мол, дела и дома, и на мельнице. Председатель же комбеда боялся, что инструктор завтра придет и, если увидит, что дело не сдвинулось с места, напишет рапорт. Тогда уж беды не оберешься, тем более что и лист стекла он сбыл, а Шкурченко тут же где-то приспособил его к делу. Хитрый и смекалистый Моряк (не зря самую легкую и хлебную должность в деревне он прибрал к рукам), забирая вечером стекло, увидел краску, и у него созрел план, как заграбастать хоть одну банку.
— Или даешь банку, или буду работать не три, а два дня,— заявил он тоном, не терпящим возражений.
— А кто мне отремонтирует школу?
— Пусть об этом думает товарищ инструктор, пусть у него об этом голова болит... Слушай дальше! Если придется учителя накормить, я за это берусь. За мной два обеда, кормлю, известно, и тебя, Дмитрий Матвеевич. Но одна банка моя. И вся проблема!
— Режешь, Василий, без ножа, словно я тебе в горшок наблевал.
Как бы там ни было, а Шкурченко после обеда, окрыленный тем, что все у него идет по плану, а краска, считай, уже в кармане, работал с подъемом и пребывал в хорошем настроении. Насвистывая все ту же мелодию «Выхожу один я на дорогу», он ловко и уверенно резал стекло, вставлял в раму, а Константин Михайлович крепил его в пазах мелкими гвоздочками, которые догадался взять из дому Шкурченко.
В целом инспектор был доволен этим днем: поставили не только три окна, но еще и перенесли из сеней дверь. Она не очень-то подходила по размеру, и пришлось набить на косяк планку, чтобы дверь плотно закрывалась.
Шкурченко уже собирал инструменты, когда председатель комбеда пригнал перед собою школьного сторожа Афоньку и показал ему:
— Видишь, три окна вставлены и дверь? Отвечаешь мне за них головой. Понял? Нет? А за что тебе Советская власть деньги и хлебный паек дает?
— Хоть одно доброе дело сделал сегодня наш председатель,— усмехнулся Шкурченко.
Спустя два дня Константин Михайлович по дороге из Больших Крюков в Обоянь заглянул в Яковлевку и, разумеется, направился прямо в школу.
— Смотри, Бекеша пошла,— услышал он реплику какой-то молодки в свой адрес.
То, что увидел инструктор в школе, отнюдь не обрадовало его. Шкурченко работал, видимо, только вчера и то не весь день. Только и было сделано, что поставлены еще два окна и одна дверь. Всего-то! Причем в одном окне вместо стекла вставлена фанера. Двух листов стекла не хватило на два окна. Вот черти!
Константин Михайлович в гневе пошел к Борисову, хотелось поговорить с ним серьезно, взять, что называется, за грудки. Только миновал хату Шкурченко, как вдруг навстречу Афонька.
— Вы, товарищ начальник, к Мигуну? — За глаза школьный сторож никогда не называл председателя комбеда по фамилии.— Нет его, вызвали в Обоянь. И Моряка нет, он повез гарнцевый сбор в Клейнмихелево.
— Нет так нет,— махнул рукой Константин Михайлович и добавил: — Вы, Афанасий Андреевич, присматривайте хорошенько за школой. На той неделе начинаем занятия.
— Да уж смотрю, смотрю! Два раза ночевал там. Будь оно неладно!
Инструктор после разговора с хромым Афонькой повернул в сторону водяной мельницы и вышел на дорогу, ведущую на Рудовец и Обоянь. Дождь со снегом хлестал его в спину, подгонял. Он поднял воротник бекешы, втянул голову в плечи, прибавил шагу...
Назавтра в уездном отделе народного образования проходило совещание — школьные инструкторы отчитывались о том, как идут занятия. В Ольшанской и Бобрышовской волостях дела обстояли не худшим образом: не работали всего две школы.