— Через неделю-другую будут работать все,— закончил выступление Константин Михайлович.— Учительница Троицкой школы вернулась из тифозного барака, но ей несколько дней надо побыть дома, набраться сил. В Яковлевке тоже начнем занятия, но ремонт помещичьего дома, отданного под школу, идет со скрипом, еле-еле. Я говорил уже об этом заведующему отделом.
— Какие вопросы есть к товарищу Мицкевичу? — спросил Васильев,— Нет вопросов? Тогда у меня вопрос к Елене Семеновне. Сколько у нас осталось ситца?
— Шестьдесят пять аршин.
— Пятнадцать аршин, пожалуйста, выдайте Мицкевичу на ремонт школы в Яковлевке.
Лето 1920 года
Председатель комбеда, возможно, недослышал, а может, и с умыслом пустил по Яковлевке слух, будто Бекеша дает за ремонт школы целых пятьдесят аршин ситца. Борисов изо всех сил старался поднять авторитет школьного инструктора Мицкевича, мол, тот все может достать: стекло, краску, гвозди и даже ситец, не говоря уже про соль, махорку и мыло.
Теперь Константина Михайловича довольно предупредительно встречали в деревне, мужчины снимали перед ним шапки, как перед настоящим начальником, останавливались поговорить, поинтересоваться, что слышно на свете. Однажды его перенял сам Семен Васильев — старый грузный мужик с седою бородой и слезящимися глазами, самый крепкий хозяин в Яковлевке: у него были крупорушка и ветряная мельница. Его занимал вопрос: не знает ли «товарищ инструктор» охотника поменять ситец на муку или крупу? Получив отрицательный ответ, старик пробормотал что-то в том смысле, что хлеб-де и сейчас в цене, а со временем станет еще дороже...
Другой зажиточный хозяин, кузнец Степан Васильев, по прозвищу Мамай, заглянул в школу сам и спросил, не надо ли выковать какую-нибудь щеколду или засов. Константин Михайлович сказал, что заказы, конечно, есть, но рассчитываться он будет только деньгами. Мамай согласился сделать дверцы для печек и починить сами печки. Хочешь не хочешь, пришлось ему отмерять пять аршин ситца. Остальные десять аршин достались Шкурченко, который довел все по части столярки до конца. Иными словами, ситец помог отремонтировать школу в Яковлевке.
21 марта начались занятия. Несколько дней уроки давал Константин Михайлович, а потом приехала Мария Дмитриевна.
Привез ее с детьми и со всем небогатым домашним скарбом еще один Васильев, по прозвищу Судьба. Яковлевка на добрую половину состояла из Васильевых, и, возможно, поэтому каждый, помимо фамилии, имел еще и уличную кличку. Степан Трофимович, человек простой и покладистый, получил свое безобидное прозвище за то, что безропотно принимал любые жизненные повороты, объясняя их одними и теми же словами: «Что поделаешь, судьба».
Мария Дмитриевна приехала пополудни. Константина Михайловича дома не было: закончив уроки, пошел в Пселец, где заболел учитель,— надо было найти ему замену.
Степан Судьба, высокий, в длинном черном полушубке с полотняными заплатами, сначала перенес на крыльцо через лужи Данилу и Юрку, а затем и узлы с постельным бельем. Плетеную корзину с посудой и кухонной утварью отволок прямо в комнатку, приготовленную учительнице под жилье.
Когда под вечер пришел Константин Михайлович, Данилка и Юрка уже носились вокруг барского дома, настолько освоившись, будто не сегодня приехали, а всегда жили здесь. Бросились в глаза занавески, белевшие на одном из окон: Мария Дмитриевна по-хозяйски обживала новое место. Пусть же оно будет счастливым и последним для них на курской земле!
Константин Михайлович остановился у крыльца, снял шапку и вытер потный лоб.
Вот и хорошо, что семейство в сборе. Столько этих хождений по школам. Хоть можно будет отоспаться по-человечески. За последние недели он здорово измотался. Нужен был глаз да глаз за тем, как идет ремонт в Яковлевке, служебные обязанности вынуждали заглянуть хотя бы раз в неделю в Вихровку, или Ржаву, или в другую отдаленную школу. Надо было сбегать и в Обоянь, посмотреть, как там жена с детьми, не сидят ли впроголодь, не мерзнут ли без дров. А теперь они опять все вместе, под одной крышей...
Та памятная многим весна 1920 года на Курщине мало чем отличалась от других здешних весен. Разве что была она ранней, снег сошел еще в марте и держался чернымм ледяными островками лишь кое-где по глубоким и диким ярам да в густых дубняках. Раньше обычного, послышались голоса жаворонков, раньше прилетели скворцы. В Яковлевке, в господском саду, их сбивалась на жировку целая пропасть — местами меж яблонь было аж черно.