— Нет, мои дороженькие,— произносит в задумчивости Мария Дмитриевна.— Уедем мы от вас. Если повезет, то еще в нынешнем году будем на Беларуси. Ох, как хочется домой, в родные края!
Женщины слушают, верят и не верят. Но любят прийти посидеть с учительницей. Она попотчует чаем, внимательно выслушает, посочувствует, даст совет, научит, как поступить, чтобы все было хорошо...
Сборы
Календарь показывал уже конец лета, а на Курщине по-прежнему стояла сушь. Не только днем тянул со стороны Бобрышова палящий суховей, но даже и по вечерам в воздухе висело знойное марево.
Константин Михайлович теперь поливал свой огород через день. Все уродило на славу, особенно капуста. Несколько сотен здоровенных кочанов красовалось у самого озерца. У хозяина сердце радовалось, что труды не пропали даром. Правда, потаскал он за лето воды, ой потаскал.
Сейчас, в сентябре, школьный инструктор разрывался между служебными делами и огородом. Начался учебный год, надо было писать отчеты, ездить на совещания в волость. А как ты оставишь огород без присмотра? Пока не обобрали кооперативщики яблоки в саду, было еще сносно. А едва отрясли деревья — сразу в изгороди по дыры, а в саду — коровы и лошади. Приходилось держать ухо востро — иначе огороду несдобровать. По несколько раз на ночь вставал Константин Михайлович посмотреть, не разгуливает ли на его грядках прожорливая скотина. Тогда же, в сентябре, пришла первая весточка и Минска. Писал дядька Язеп. А еще через неделю Константин Михайлович получил официальный вызов: ему предлагалась работа в системе Народного Комиссариата просвещения Белоруссии. С этой бумагой не откладывая поехал к своему уездному начальству.
— Дорогой Константин Михайлович,— разочаровал его заведующий отделом Васильев,— сам знаешь, сколько нам нужно учителей и сколько имеется. Я тебя не отпускаю. Дотяни этот учебный год — тогда будем говорить... Поедешь в Курск? Напрасно. И там не отпустят...
Отпустят в губернском отделе народного образования или не отпустят, но Константин Михайлович стал собираться в Курск. Надо было знать, что там скажут, чтобы написать в Минск. Если будут упорствовать, пусть подключится Наркомпрос республики. Константин Михайлович основную сложность видел не в том, что не отпускают, а в том, как практически организовать переезд, когда зима на носу. Надо, надо спешить. Если бы не кое-какие пожитки, то чемоданы в руки — и поехали! Так уже истомилась душа.
Но тут стряслось такое, что на несколько месяцев отсрочило переезд в Минск.
Мария Дмитриевна начала занятия в школе, но жаловалась, что ей нездоровится. Однажды она отпустила учеников после второго урока, попросила Марысю-беженку присмотреть за Данилкой и Юркой, а сама легла в постель.
Хорошо, что Константин Михайлович был недалеко, в Катовской школе, да к тому же угодил под дождь и, промокший, возвращался домой раньше обычного. На крыльце его встретили Данилка с Юркой. Старший тут же отрапортовал:
— У мамы болит головка. Она спит...
Известие настораживало: не сыпняк ли? Константин Михайлович тихонько вошел в спальню. Похоже, худшие догадки подтверждались: лицо у Марии Дмитриевны горело, она все время что-то говорила сквозь сон.
Степан Судьба на своей коростливой лошаденке быстро примчал больную в Обоянь. Не раздумывая, свернул в тифозный барак, находившийся в старом монастыре.
Начались трудные для Константина Михайловича деньки. На его плечи сразу свалилось множество обязанностей: надо было заниматься с учениками вместо Марии Дмитриевны, делать вылазки в школы своего района, а еще наварить еды детям, устеречь огород от соседской скотины. Через день за ночь, пока Данилка с Юркой спали, он умудрился сбегать в Обоянь к жене и к рассвету вернуться в Яковлевку.
Идет один ночью, а в голову лезет всякая непотребщина. Что будет, если он останется один с мальчиками? Что? Кризис еще не прошел. А как оно обернется, еще неизвестно. О-хо-хо! Дорогая ты моя!
Однажды приходит он на монастырский двор и прямо к окну: как там жена? На кровати вместо Марии Дмитриевны лежит какая-то девчонка лет четырнадцати. Упало сердце от жуткой догадки. Неужели? Он чуть не сел на землю там под окном. Прислонился лбом к холодному стеклу и стоял, как парализованный, не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой. Сколько простоял так, не помнит, но потом сам не свой толкнулся в дверь. Какая-то женщина в белом халате задержала его.
— Где Мицкевич? — спросил через силу и, как приговора, ждал ответа.
— Мицкевич? — переспросила женщина и перелистнула книгу, лежавшую на столе.— Ага, вот... В бараке для выздоравливающих.