Еще не веря услышанному, Константин Михайлович направился к зданию, на которое указала женщина в белом. Проходя под окном, увидел: какая-то фигурка в облезлом халате машет ему рукой и вытирает слезы. Не столько узнал, сколько догадался, что это Мария Дмитриевна. Болезнь меняет человека, но чтобы муж не узнал собственную жену... А может, во всем были виноваты натянутые струной нервы?
Через форточку Мария Дмитриевна протянула записку. Ее тревожило и беспокоило одно: здоровы ли дети? Просила: не ходи в такую даль, смотри за сыновьями и стереги огород...
Пока жена лежала в больнице, Константин Михайлович выкопал картошку, выбрал свеклу и морковку, сам засолил в кадушке огурцы. На огороде осталась только капуста. Теперь все его помыслы сосредоточились на том, чтобы еще какие две-три недели оберегать капусту от ночных набегов лошадей, коров и телят.
Садовая ограда трещала по всем швам. Едва успел залатать дыру со стороны кузнеца Мамая, глядь — кто-то уже проделал другую, напротив Якима Васильева. Гоняет учитель коров и лошадей по ночам, а днем жалуется председателю комбеда Борисову. Но все это пустые разговоры. Как-то, обозлясь, он загнал чью-то черную корову в болото, а у кузнецова чалого мерина снял с шеи путо и этим же путом коротко привязал его к яблоне. Простоял тот бедняга всю ночь под яблоней с высоко задранной головой.
Константин Михайлович не видел, как хозяева вызволяли свою скотину, не слышал, что они говорили по его адресу,— занимался с учениками в классе. Но дня три в школьном саду было тихо. Потом все опять пошло по-прежнему.
Больше того, началась необъявленная глухая война учителя с соседями-сельчанами. На деревне знали, что учительница в больнице и что в определенные вечера Бекеша ходит к ней в город. Значит, надо подстеречь, когда он уйдет, и тогда можно всю ночь подкармливать лошадей в саду, а главное — валить дубки вблизи того же сада. Ох и славные росли там дубки, прямо на зависть! Только глянешь, рука так и чешется, так и норовит взять пилу или острый топор.
Однажды Константин Михайлович еще засветло (пусть все видят!) собрался в дорогу, постоял минуту-другую с мужиками около Мамаевой кузницы, перешел мосток за водяной мельницей и подался в сторону Рудовца. Отошел немного, выждал часок, чтобы смерклось, возвращается обратно и сразу ложбиной сворачивает в сад. А ему навстречу из-за кустов сирени уже чешут тропкой кузнец и Семей Сусло. Не ждали они, что встретят Бекешу, а тот нарочито вежливо здоровается:
— Добрый вечер, соседи! — И после небольшой паузы: — Посмотрим, по-соседски ли себя ведут мои соседи.
Пришлось кузнецу забирать из сада телушку и жеребчика, а Семену двух лошадей. Не знал учитель, что, пройди он лощиной дальше, наткнулся бы еще на одного соседа, на Михаила Бесчетникова, который с сыном Костиком — лучшим учеником второго класса — разделывался с молодым дубком.
До возвращения Марии Дмитриевны ее муж проделал еще одну крупную хозяйственную операцию: купил молодых дойных коз. Корма для такой скотины на школьной усадьбе, было вдосталь.
Нужно было считаться с реальной обстановкой. Болезнь Марии Дмитриевны и приближающаяся зима вынуждали отложить переезд в Минск. Если в Курске и отпустят, все равно нужно ждать весны, ибо среди зимы с малыми детьми в товарном вагоне не поедешь. Значит, надо думать, как перезимовать здесь, в Яковлевке. Тем более что зима эта будет, пожалуй, самой трудной, самой голодной. Хорошо, что они сообразили посадить картошку. Не будет хлеба — будет бульба с капустой и огурцами, со своим молоком. Конечно, не ахти какой наедок с этого козьего молока, но детям хватит. Сами же они с женой как-нибудь протянут до весны. Может, из Минска посылку подкинут. Главное не падать духом!
Надо сказать, что инициатива купить коз принадлежала не ему, а теще, Марии Тимофеевне. Еще весной, когда школьный инструктор Мицкевич с семьею обосновался в имении Самбурских, теща хозяйским глазом окинула усадьбу и посоветовала купить козу. Тогда это предложение Константин Михайлович встретил с иронией: еще чего не хватало! Сейчас же, когда ни на обоянском базаре, ни в деревне ничего не докупиться, надо иметь поддержку на черный день. Хлеб и вообще продукты продавали только из-под полы и только в обмен на одежду или мануфактуру. Все вдруг заговорили про памятный для Курской губернии голодный 1891 год...
Зима с 1920 на 1921 год,— кажется, последний рубеж, последнее тяжелое испытание перед отъездом на родину. С того дня, когда они оставили Пинск, всякого довелось изведать. Было горе, были разлуки. Все вынесли, всего хлебнули за пять лет. Осталось промаяться еще каких-шибудь пять месяцев. Много это или мало? И много и мало. Смотря какой меркой мерять и как подойти...