Ночью, когда все спали и лишь козы беспокойно топотали в своей клетке, вагон внезапно тронулся с места...
Утро застало путников недалеко от Клейнмихелева, в Солнцеве, и за весь день доехали только до Курска. Еще день, еще ночь — и Орел. Вот уж тут прикипели. Стоит их вагон день, стоит второй. Куда ни бегал Денищик, куда ни звонил — ничто не помогало. Лишь на седьмой день добрались до Подольска, а там Москва не принимает... Думалось что где-где, а уж в столице насидятся вдоволь. Нет, ночью без особых приключений проделали путь с Курского вокзала на Белорусский и вскоре миновали Можайск. Теперь уж прямая дорога на Минск.
Деньки стояли, как по заказу,— солнечные, теплые. На глазах зеленели деревья, луга, озими на полях. Мужчины сидели у двери и любовались пейзажами Смоленщины. Они уже напоминали родные белорусские места.
Надо сказать, за дорогу хватило всякого: были смех и слезы, радости и огорчения. У женщин, к примеру, свои заботы и тревоги: кончается картошка, взятая на дорогу, остался последний ломтик сала. Чем заправить суп? А до Минска еще так далеко... Мария Дмитриевна озабоченно посматривает на Данилку с Юркой: не простудились бы в дороге. Днем тепло, а ночи еще прохладные.
Константин Михайлович думает о своем. Как он устроится с квартирой и с работой? Неужели мать осталась по ту сторону границы и ее не удастся повидать? Никак не укладывается в голове, что Рижский договор отсек Миколаевщину и она теперь находится в составе другого государства.
Однако в душе у Константина Михайловича растет радость от понимания того, что кончаются раздорожья, по которым мотало его столько лет, что начинается новый этап жизни и творчества. Этап, должно быть, самый важный и ответственный. Сколько у него планов и замыслов! Удастся ли только их осуществить, удастся ли написать все, что давно выношено и просится на бумагу?
...Под вечер оставили позади Смоленск, и путники начали неторопливо укладываться спать. За ночь с грехом пополам добрались до Орши и там, к счастью, долго не стояли.
Константин Михайлович проснулся рано, умылся над ведром, тихо приоткрыл дверь. Проезжали Славное. Памятное и дорогое его сердцу место. Сколько раз ездил он с этой станции в Минск, когда велось следствие в 1908 году. Скоро Крупки, а там Борисов — и рукой подать до Минска. Бегут леса и перелески, деревни и одиночные хатки, повсюду зеленеют хлеба, здесь и там пасутся коровы...
Вот показались и пригороды Минска. Проплывают деревянные домишки окраин, цветут сливы и вишни. Иногда возникают какие-то кирпичные строения, склады. Показались станционные здания. На перроне бурлит толпа. Рядом под навесом — рынок. На столах — круглые караваи, белеет горка пряников, у тетки на шее связка баранок.
— Мамочка, мамочка! — вдруг вскричал Данилка.— Смотрите, смотрите, хлеб! Хлеб!
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
Двор пана Русецкого
15 мая 1921 года, в воскресенье, когда солнце уже заметно клонилось к закату, с Брестского вокзала двинулась в центр города, тяжело переваливаясь на ямах и выбоинах, груженная домашним скарбом фура минского ломовика-балагола Вараксы.
В Минске уже вовсю зеленели деревья, готовились выбросить цвет яблони, а на пригреве у деревянной стены вокзала уже цвела высокая вишенка, цвела так щедро, что совсем не было видно листьев. День был солнечный, но ветер еще дышал холодом, пробирал насквозь.
Варакса достал из-под сиденья старый облезлый тулуп и укрыл плечи своих пассажиров — двух светлоголовых мальчишек. За телегой шли две женщины, с ними двенадцатилетняя девочка. Женщина помоложе вела на поводке двух коз — белую и черную. Белая была рогатая, а черная — без рогов. Беспокойные животные то тянулись к забору, где зеленела молодая травка, то натягивали поводки, в испуге устремляясь вперед. Особенно тревожили коз попадавшиеся навстречу подводы. Это ехали домой с Троицкого и Нижнего рынков крестьяне из-под Сенницы, Прилук или Самохваловичей.
Вслед за женщинами шли мужчины, они что-то горячо обсуждали, спорили и размахивали руками. Вот один из них остановился, достал из внутреннего кармана пиджака желтый бумажник и стал отсчитывать деньги. Это Астап Денищик, зная, что Константин Михайлович истратил за дорогу все свои сбережения, отдал ему остаток суммы, полученной в Наркомате просвещения перед отъездом в Обоянь. Константин Михайлович сначала отнекивался, но потом сдался: надо же как-то начинать жизнь в Минске, не брать же с первого дня взаймы у дядьки Язепа, будь тот и близким родичем...
— Ну, счастливо вам устроиться,— взяв с телеги свой саквояж, прощался Денищик.— Возчику уплачено. Извините, что не провожаю до самого дома,— семья заждалась...