С высоты трибуны Константин Михайлович всматривался в зал, не теряя надежды увидеть где-нибудь в последнем ряду его, с кем так хотелось встретиться и поговорить. Не может быть, чтобы он находился в Минске и не пришел на эту встречу. Одно из двух: либо он в отлучке, либо обижен. Чем обижен? Кажется, не было повода. Значит, болен или куда-нибудь уехал...
Спустя неделю-другую Купала пришел к ним домой сам. Галантно чмокнул хозяйку в ручку и преподнес ей пламенеющие пионы, а детям — большую коробку конфет. Только после этого сердечно и просто сказал:
— Здоров, Якуб!
— Здорово, Янка!
Они обнялись, троекратно расцеловались, и тот, и другой пустили слезу. Константин Михайлович смотрел на Янку Купалу и вспоминал, когда же они виделись: в 1913 или 1915 году? Кажется, не очень постарел за это время Янка, разве что прибавилось взрослости — и только.
Русые волосы с золотистым отливом аккуратно расчесаны на пробор: в одну сторону больше, в другую меньше. Высокий лоб, небольшие рыжеватые усики. Глубокий и серьезный взгляд задумчивых глаз, в которых одновременно радость и теплота. Одет, как всегда, со вкусом, хотя на всем лежит след недавнего военного времени: светло-зеленый не то френч, не то пиджак с накладными маленькими сверху и большими снизу карманами, армейского покроя галифе, на ногах ботинки с коричневыми кожаными крагами, что придает его фигуре вид подтянутый и какой-то слегка забавный. Янка Купала радостно посмеивается, отходит на шаг и критически осматривает хозяина.
— Постарел? — спрашивает тот.— Только говори правду.
— Лысина стала больше,— дипломатично уходит от прямого ответа гость.— Похудел сильно, надо будет отъедаться на белорусской бульбе да на шкварках.
— Ладно, что хоть вообще уцелел и добрался до Минска...
Пока Мария Дмитриевна хлопотала у припечка и стола, хозяин повел гостя в свой уголок. Не кабинет, а именно уголок, где стояли его стол, шкаф с книгами, а на нем желтый чемодан с рукописями.
Разговор зашел о пережитом.
— Знаю, знаю, дорогой,— кивал гость,— хлебнул ты под завязку лиха в своей Обояни. Мне тоже всякого хватило.
— Скажи мне, любый человече,— заговорил хозяин, давая понять, что, обращаясь так к другу, он начинает серьезный разговор,— ты получил мое письмо из Обояни?
— Брате ты мой дороженький, не только получил, но и дважды пробовал добраться до тебя. Да все не везло. Как-то в июле выехал, но в дороге заболел и едва живой возвратился в Смоленск. Второй раз осенью того же 1918-го был неподалеку от Курска, но опять ничего не вышло: заготавливали продукты на севере губернии, а тут еще старший агент попался боязливый, ни за что не хотел отпускать. Потом дожди начались, пешком не пойдешь...
Тем памятным летом 1921 года Константин Михайлович всего два раза отлучался из дому.
Как-то в июне по просьбе Наркомпроса съездил в Слуцк, посмотрел, как работают учительские курсы. Слуцк чем-то напомнил ему Обоянь. Такой же уездный городок, разве что более уютный и тихий, более красивый и чистый, более благополучный и степенный. Сам город — на paвнине, вокруг пышные и ухоженные сады и огороды. Такие же пышные насаждения вдоль шоссе, правда, много деревьев усохших и обгорелых.
Чего только не продавали там, в Слуцке, на рынке! И одежду, и продукты... А какие кони, коровы и свиньи! Как будто на Слутчине и войны не было. Купил он там кусок ветчины и с фунт сушеных боровиков. Пробыл в Слуцке недолго. Когда вернулся из командировки, Мария Дмитриевна несколько раз варила из тех грибов верещаку. Да с гречневыми блинами! Давно он не едал любимого блюда.
Потом на несколько дней ездил в Острошицкий Городок навестить больного чахоткой доброго и милого земляка Яську Базылёва, что был когда-то «дарэктором» в Альбути. Микола, Яськин сын, повел по ближним перелескам. Грибы только-только начинались, но изредка попадались даже боровики. Константин Михайлович нарезал целое лукошко маслят и лисичек, а боровиков было всего семь штук. Зато какие! Иной раз боровики бывают червивые, мягкие, как дождевики-по́рховки. А тут все как на подбор. Такие плотные, толстенькие, чистые — ни одной червоточинки. Опять на верещаку...
Постепенно обживали новую квартиру, привыкали к новому месту, знакомились с людьми, жившими во дворе пана Русецкого.
В этом впереди шла Мария Дмитриевна. Через неделю-другую по приезде она уже знала всех женщин-соседок и очень скоро стала среди них своим человеком. Соседки часто приходили к «тетке Марусе» за советом, как выкроить платье, если не хватает ситца одной расцветки, что сделать, чтобы подошли пироги, если нет дрожжей... Мария Дмитриевна оставалась самой собой: умела, как когда-то в Яковлевке, поговорить с женщинами душевно и просто, без высокомерия.