Особенно весело было у землянки по вечерам, когда дядька Антось раскладывал костер и яркое пламя освещало лица детей. Всё вокруг становилось каким-то новым, таинственным, необычным. Стена леса, дубы над криничкой, кусты, груша-дичка в саду, даже сарай и гумно казались Костику привидениями — они обступили землянку и поглядывают на их огонек, который трепещет, подмигивает и отгоняет страхи. Тишина, только на гати тарахтят подводы, а где-то у Немана подает голос бекас:
— Бэ-э-э! Бэ-э-э!
— Эк, эк, эк! — прерывисто кричит глухарь и вдруг меняет тон: — Эк-эк! Ч-ши! Ч-ши-ы! Ч-ши-ы!
Костик вслушивается в таинственные звуки, и вот тишины уже нет: где-то в дубах гудит сова, возле Каролины высвистывает соловей.
— Тюр-р! Тюр-р-р! Тю-ю-х! — доносятся его трели.
Дядька Антось поправляет огонь, снимает сковороду с чугунка, в котором варится бульба, и говорит хлопцам:
— Что притихли? Слышите, как блеет баранчик божий: бэ-э-э, бэ-э-э? А как соловушка заливается? Слышите? Цыган, цыган, цыган, сало пёк, пёк, пёк, а оно кап, кап, кап. Тю-р-р!
Лесничий, узнав про пожар, грубо выругал Михала, грозился даже прогнать со службы, однако все обошлось.
Миновало какое-то время, и возле землянки стало шумно и весело. Весь день стучали топоры, шорхала пила, а вечерами слышался мужской гомон: в Альбути ставили новую лесничовку...
Сруб рос с каждым днем. Работы хватало всем: не только старшим, но и детям. Костик пас коров и овец, присматривал за сестричками. Мать вернулась из Миколаевщины: надо было варить еду плотникам, полоть грядки.
Под вечер все собирались у костра, где призывно клокотала в чугунках бульба. Хлопцы обычно устраивались поближе к плотнику Никодиму Кухарчику, который, сунув под бок свитку, ложился на смолистые щепки, курил и думал какую-то свою думу.
Никодиму лет под пятьдесят. На его широком рябом лице красовались залихватские рыжие усы, а в прищуренных слегка глазах всегда светились лукавые огоньки и смех. Грузная присадистая фигура, низко сидящая на плечах голова с огненными лохмами, сильные загорелые руки делали его каким-то медвежеватым и неповоротливым. Но это только казалось. Никодим Кухарчик был самым ловким, неутомимым и веселым из плотников: его шутки, смех и песни не смолкали день-деньской, а работа спорилась в его руках. Все, казалось, выходит у него легко и быстро.
Родился Никодим где-то на Полесье, под Речицей, много бродил по свету, знал пропасть разных историй, сказок и песен. Неизменными героями его рассказов были черти, ведьмы, попы, ксендзы и раввины.
— Жили-были в одной деревне корчмарь и поп,— начинал Никодим.— Корчма стояла неподалеку от церкви. Надел корчмарь ермолку, приходит к попу и говорит: «Так и так, батюшка, плохо наливается наша пшеница... Давай что-нибудь придумаем, чтоб и у тебя гроши были и ко мне свежая копейка шла. Устрой, чтоб иконы обновились. К тебе люди повалят на молебен, а ко мне угощаться пойдут».— «Мудрая у тебя голова,— отвечает поп.— Будь по-твоему». И пошла по свету поголоска, будто бы в церкви обновился образ божьей матери. Потянулись люди со всей округи, калеки стали собираться. Церковь полнехонька, и в корчме завозно. Пришел издалека на эти слухи болящий человек. Церковь еще на замке, заглянул в корчму и спрашивает: «Правда ли, что очень помогает увечным и исцеляет больных матерь божья?» — «Еще как! — отвечает корчмарь. — Двоим так уж точно помогла! Это я сам хорошо знаю...»
— Что ты, Никодим, богу грешишь? — говорила Ганна, снимая с огня чугунок.
— Какой же тут грех, если чистая правда?
Как-то за столом Кухарчик спросил у Костика:
— Сказки ты любишь слушать, а читать-то хоть умеешь?
— Умею, да книжки сгорели.
— Что-что, а читать он любит,— подтвердил дядька Антось.— Ничего, куплю ему новые. Пусть читает, набирается ума. Живем мы, как видите, на отшибе. Книга будет открывать ему мир и людей...
И дядька Антось свое слово сдержал.
В воскресенье он был в Несвиже, ездил купить гвоздей, стекло для окон, еще кое-какую мелочь и привез Костику две книги: «Родное слово» Ушинского и «Басни» Крылова.
День-деньской мальчик не расставался с книгами, таскал их в своей пастушьей торбочке. Ходят коровы по полянке или по лесной опушке, где трава получше, а Костик ляжет в тени и читает:
У лукоморья дуб зеленый;
Златая цепь на дубе том;
И днем и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом..,
Читает, и кажется ему, что все это — про их Альбуть. До самого Немана раскинулся заливной луг, высятся на нем величавые зеленые дубы. Не там ли ходит кот-сказочиик?