Константин Михайлович витает мыслями в далекой и незабвенной стране детства, видит дорогих и любимых людей: отца, мать, дядьку Антося, братьев и сестер. Кажется, недавно все было, а смотри-ка, сколько утекло времени. Мало того что многих уже нет на свете,— живые тоже сегодня недосягаемы, с ними не встретишься, не поговоришь. Миколаевщина — в Польше! Трудно поверить, но это, как ни горько, реальность!..
Когда-то там, на Курщине, он мечтал, как обоснуется в Минске, будет часто заглядывать в Смольню, где живут братья — Владик с Юзиком. Особенно осенью, когда высыпают темноголовые крепыши-боровики в Паласенском лесу. Мать, думалось, он возьмет к себе, в Минск, пусть доживает век у него, отдохнет от трудов и забот. А видишь, как оно сложилось. Нежданно-негаданно по Рижскому договору граница располовинила Беларусь надвое и Миколаевщина оказалась по ту сторону. Как же там мама живет-мается? Не так давно было письмо от младшего брата Михася. Но он очень скупо делится новостями.
Чтобы прогнать невеселые думы, Константин Михайлович принимается за описание того, как потчевали гостей в их лесничовке:
Садзяцца госці, ды не зразу,
За стол не лезуць для паказу,
Бо так шляхетнасць вымагае.
Ідзе тут спрэчка немалая,
Калі пачнуць тут адмаўляцца:
— Сядай, Язэп! — Няхай садзяцца,
А я прыткнуся потым з краю.
— Ах, вось дзіўны!..— Ну, ну, сядаю!
О, хозяйке и хозяину надо было проявить немало такта, заботы и внимания, чтобы все гости остались довольны, чтобы не судачили потом о Мицкевичах: «Стол полон, а чтоб уговорить, так нет». Правила требовали принуждения. Отец и мать владели этим искусством: умели угодить каждому гостю, знали, с кем о чем и как говорить, кого и как угощать.
Вдруг Константин Михайлович вспомнил, что вчера в Наркомпросе виделся с Янкой Купалой. Тот расспрашивал, как живется и работается, приглашал на воскресенье в гости:
— Купил на Комаровке отменную ветчину, а мать из Окопов привезет в субботу колбасы и сыр...
Вспомнив вчерашний разговор, Константин Михайлович усмехнулся, подумал минуту и написал:
Мой мілы Янка, мой Купала!
У агульны вір нас доля ўгнала.
Чаму ж, чаму часінай тою
Мы не спаткаліся з табою,
Каб стол сялянскага банкету
Развесяліў душу паэту?
Над поэмой «Новая зямля» Якуб Колас работал всю позднюю осень и успел написать еще четыре главы. Когда снег расстелил во дворе пана Русецкого белым-белый ковер, а в квартире Мицкевичей собралось большое застолье, чтобы встретить новый, 1922 год, хозяин поздравил гостей с праздником и сказал:
— Новый год несет новое счастье, новую весну, новые радости. Я меряю такой меркой: дождался нового года — считай, и весна на пороге.
Гуляй, зіма, твая часіна!
Ды скора будзе палавіна,
А там цяплом табе павее;
А ўдзень і сонейка прыгрэе!..
Вясны душа твая жадае,
I ў сэрцы радасць расцвітае...
Зиму и весну сидел он над поэмой. Писалась она, как всегда, легко, с настроением. До чего же это славно, когда получается то, чего жаждут душа и сердце. Просто, искренне, внятно. И главное — есть тут великая сермяжная правда белорусской деревенской жизни. Сам он отлично понимает, что, излагая хронику их альбутского бытия, надо прежде всего раскрыть душу белорусского селянина, его любовь к земле, к труду, показать богатство и красу наднеманского края. Именно тогда написались главы «Панская пацеха», «Вялікдзень», «Сесія», «Начаткі», «Воўк», «Летнім часам» и «Агляд зямлі» — всего около пяти тысяч строк, добрая половина поэмы. Надо, надо скорее заканчивать!
Были и другие заботы. Сначала пришла корректура сборника «Водгулле». Набирал его кто-то из рук вон: то ли совсем не знал белорусского, то ли вообще какой-то грамотей в кавычках. Потом — третий номер журнала «Вольны сцяг», где печатались главы из «Сымона-музыкі». Зашел разговор о собрании сочинений Якуба Коласа и поэтическом сборнике «3 віру жыцця» («Из водоворота жизни»). И наконец в шестом номере «Вольнага сцяга» появилось начало повести «У палескай глушы». Редакция просила дать в ближайшее время ее продолжение.