— И Якуба Коласа,— подсказал кто-то из учителей.
Слушатели жадно ловили каждое слово лектора, многие записывали. Константин Михайлович от вступительной беседы незаметно перешел к методическим выкладкам и советам. Это были не сухие теоретические построения, не плоская дидактика — из разговора, насыщенного яркими примерами, сами собой вытекали нужные выводы.
Видя, как заинтересованно его слушают, окрыленный успехом, он развивал мысль уверенно и легко, остро и смело. Без всяких усилий, кажется, находилась точная аргументация, находились и доказательные факты, ссылки на признанных классиков педагогической науки: Ушинского, Водовозова, Тихомирова, Фортунатова.
Уже уверенный, что лекция удалась, что все идет по задуманному плану, Константин Михайлович наблюдал за пожилым учителем, сидевшим во втором ряду, сразу за женщинами. Было тому за пятьдесят, седина на висках, на аккуратно выбритом лице выделяются небольшие усики. Еще только начав лекцию, он прочел в глазах этого человека настороженность и даже неприязнь. Что ж, бывает и такое! Когда же Константин Михайлович говорил о прошлом школы, о том, как старательно изгоняли из нее родное слово, усатый недовольно расстегнул верхние пуговицы в рубашке военного покроя. В дальнейшем на его лице нельзя было прочесть ничего определенного: ни одобрения, ни протеста. Словно окаменел человек. Заканчивая вступительную часть лекции, Константин Михайлович напомнил известные купаловские строки:
Падымайся з нізін, сакаліна сям’я,
Над крыжамі бацькоў, над нягодамі;
Занімай, Беларусь маладая мая,
Свой пачэсны пасад між народам!!..
И тут произошло нечто неожиданное: Константин Михайлович увидел, что усатый записывает купаловскую строфу. Значит, дошло и до него, проняло, разбудило! Еще минут через десять усатый уже с интересом смотрел на Якуба Коласа, а в глазах его, как и у многих учителей светились благодарность и понимание.
В перерыве учителя обступили Константина Михайловича, задавали вопросы, просили почитать «Новую зямлю» или что-нибудь из рассказов.
— Почитаю поэму, прочту новые стихотворения и рассказы,— отвечал он.— Весь месяц у нас еще, братцы, впереди...
В тот же день, на следующем уроке, Константин Михайлович провел диктант, текст взял из своей повести «У палескай глушы», из третьей главы, начинавшейся словами: «Дарога ўвесь час ішла лесам...» Его приятно удивило и обрадовало то, что из 70 человек, тетради которых он успел проверить вечером, плохо написали только двое, остальные на «хорошо» и «удовлетворительно», а четверо вообще без единой ошибки.
Как начались занятия на курсах в хорошем рабочем ритме, так пошло дело и дальше. Слушатели, правда, напоминали насчет поэмы, просили почитать, но на занятиях выкроить времени не удавалось: программа по грамматике и методике была довольно обширной и насыщенной. Поэтому пришлось чтение «Новай зямлі» устраивать вечером, после занятий. Константин Михайлович договорился с заведующим курсами и однажды объявил учителям:
— Кто хочет послушать поэму, милости прошу, в восемь вечера начну сегодня читать... Явка добровольная.
Но послушать Якуба Коласа собрались почти все слушатели, пришли также слуцкие учителя, несколько служащих местных учреждений. Константин Михайлович сделал кратенькое вступление, сказал, что в основу поэмы положены реальные факты и фигурируют в ней реальные люди, но он хотел не просто изложить хронику жизни своих близких, а показать стремление крестьянина обзавестись собственной землей, показать белорусский народный быт на широком живописном фоне природы. После этого улыбнулся, разгладил усы, взял книгу и глуховатым голосом начал:
Мой родны кут, як ты мне мілы!..
Забыць цябе не маю сілы!
В зале царила тишина, все напряженно слушали поэта. Он обвел слушателей взглядом, перевел дух и продолжал:
Каля пасады лесніковай
Цягнуўся гожаю падковай
Стары, высокі лес цяністы...
Константин Михайлович учитывал, что начало поэмы наименее выигрышно для чтения вслух, это только запев, знакомство с основными героями, экскурс в их прошлое, но по тому, как воспринимал зал отдельные места и эпизоды, можно было заключить, что учителя хорошо понимают его поэтический замысел. Были аплодисменты, дружные взрывы смеха, были восторженные выкрики: «Здорово!», «Святая правда!» Да в общем-то иначе и быть не могло: абсолютное большинство сидящих в зале вышло из белорусской деревни, народная жизнь и крестьянский труд описанные в поэме, были им дороги, близки и понятны.