Поэта согрело и обрадовало то, что слушатели понимали его состояние, его тоску по родным местам. Хорошо приняли учителя и лирическое вступление к главе «Зіма ў Парэччы», написанной когда-то в Липовце. Там тоже были тоска, горечь, вызванные разлукой с белорусским краем, стремление поскорее возвратиться с Курщины, где «дзён галодных і халодных пражыў нямала».
Чтобы рассеять недоумение, пришлось объяснять, что стоит за словами о «днях голодных и холодных»:
— С голодухи учителя уезжали с семьями на хлебную Украину, а некоторые шли — никто из вас, пожалуй, не догадается, куда,— шли в попы...
— Почему в попы?
— С деникинцами почему-то убежало с Курщины много попов, и на вакантные поповские места крестьяне уговаривали идти учителей. И те шли, особенно в голодный 1920 год.
Поднялся учитель из-за последней парты:
— Константин Михайлович, а вы уже написали что-нибудь о своем житье-бытье на Курщине, о том, что делали там?
— Нет, еще не написал. Только в рассказе «Сяргей Карата» использовал эпизод, происшедший под деревней Нагольное, неподалеку от Яковлевки. Напишу ли? Пожалуй, напишу, потому что часто вспоминаю пережитое в Обояни и почему-то даже вижу во сне...
Происшествие на станции Тихорецкая
Константину Михайловичу и впрямь начали сниться Василий Шкурченко, председатель комбеда Борисов и студент Клочков. Кажется, давно бы пора их забыть, давно не возникали они в разговорах, оборвалась переписка, а смотри-ка: через ночь-другую приходят во сне и хоть ты плачь. Помнится, в прошлом году Моряк прислал письмо, в котором хвастал, что в Яковлевке уже и в помине нет барской усадьбы: весной дом Самбурских разобрали и перевезли на станцию Ржаво...
Почему-то особенно часто снился студент Клочков.
В черной форменной шинели с блестящими пуговицами, он всё смотрел озабоченно на своего давнишнего попутчика, а однажды долго во сне расспрашивал у него, как выглядят Слуцкие ворота в Несвиже. Приснится же такое! Когда Константин Михайлович рассказал об этом сне Басу, тот сразу сделал вывод:
— Надо, видно, Старик, о том студенте написать.
В Новом Дворе, когда, бывало, не спалось, он раздумывал, как подступиться к этой теме, как лучше и достовернее рассказать о пережитом, увиденном и услышанном там, на Курщине. В свободную минуту делал даже черновые наброски. По возвращении же из Слуцка всего день-другой предавался безделию в Антоновке, возился с Данилкой и Юркой, ходил с ними в лес, а потом вдруг засел за рассказ «Дачакаўся». Это был подступ к теме трагической судьбы студента Клочкова. Потом пришло название — «Крывавы вір» («Кровавый омут»). Сам рассказ долго не давался. Начало переписывал несколько раз, зачеркивал написанное и начинал заново. Зато рассказ «Курская анамалія» написал всего за три дня. Возможно, дело было в том, что в первом случае над ним довлели реальные факты, регламентировали в определенной степени разработку сюжета. В «Курскай анамаліі» же реальным был только костяк замысла: голодный учитель идет в попы. Это позволяло шире использовать фантазию. Прототип героя рассказа был, к примеру, женат и имел даже двоих детей, но, чтобы заострить ситуацию и обогатить ее сатирическими красками, в рассказе автор сделал учителя холостяком: мужики ищут и находят ему жену...
Сдав все три рассказа курского цикла — «Дачакаўся», «Крывавы вір» и «Слуцкая анамалія» — в «Полымя», в руки самому Тишке Гартному, Константин Михайлович взялся за переработку «Сымона-музыкі». Все свободное от работы в педтехникуме и на педагогическом факультете БГУ время отдавал поэме. Работал, как всегда, страстно, не щадя себя. Переписывая первую часть, дополнял ее новыми вставками, лирическими отступлениями и песнями, причем всячески разнообразил ритмический рисунок. Сам автор чувствовал и понимал, что стабильность ритмики, на которой строилась «Новая зямля», здесь не годится. Нужны большая раскованность, окрыленность, полет поэтической мысли, полифоничность, глубокий подтекст. Тут не обойтись без стремительного действия, однако в то же время надо передать и некий итог раздумий над жизнью и человеческой судьбой художника, его нелегкой долей и высокими порывами. Во время работы над новым вариантом первой части возникла мысль посвятить поэму белорусской молодежи. Возникла не случайно. В последние годы, работая в педтехникуме и преподавая родной язык в университете, он имел возможность ближе познакомиться с хлопцами и девчатами, пришедшими в Минск из белорусской деревни, пришедшими, чтобы овладеть знаниями и нести их в народ. Это была молодежь, жадная до книги и живого белорусского слова. Каждый рвался выступать на сцене, петь в хоре. Юношеский пыл их сердец надо было направить на то, чтобы эти в большинстве своем чистые, с благородными стремлениями люди не только набрались знаний, но и поняли душою, что им на советский лад строить и развивать белорусскую национальную культуру.