В санатории Цекубу были все условия для лечения, отдыха и творческой работы ученых. Каждый получал отдельную комнату, медицинское обслуживание на высшем уровне, отменное диетическое питание. Вообще все складывалось как нельзя лучше, и работе Константина Михайловича, или, точнее сказать, его намерению придерживаться собственного распорядка дня, мешали только... процедуры.
Поначалу он аккуратно выполнял все назначения: в определенное время пил минеральную воду, глотал порошки и микстуры. Но желудок его после всех этих лекарств и процедур не пришел в норму, а взбунтовался еще хуже. Врачи объясняли это на свой лад: идет акклиматизация организма. Терпел, терпел он эту акклиматизацию и адаптацию, а потом весь санаторный режим побоку и вернулся, насколько это было возможно, к своему домашнему распорядку, подчинив ему курортные выдумки, цена которым была, как он считал, ломаный грош в базарный день. Вставал рано, совершал прогулку по Крестовой горе (оттуда был виден как на ладони город в зелени садов), садился на часок-другой за стол, а после этого шел завтракать. Потом принимал лекарства, пил минеральную воду и опять сидел над поэмой. После обеда, если было не очень жарко, часа полтора-два ходил по городу или отправлялся навестить Шукевича. Поужинав, читал роман Рабиндраната Тагора «Крушение» или писал письма. Перед сном какое-то время расхаживал в парке взад-вперед по глухой тропочке и в бездумье любовался небом.
Константин Михайлович впервые попал на Кавказ и никак не мог привыкнуть к тому, что здесь, как и в Румынии, очень уж быстро и внезапно наступает вечер. Едва успеет скрыться за горами солнце, как прямо на глазах все окутывает тьма. Небо становится сперва темно-синим, а потом черным-черным, и на нем густо высыпают крупные и яркие звезды. Впечатление такое, будто вечера и не было, а сразу легла ночь. Любил он эти необычные кавказские ночи. Что-то в них было романтическое, сказочное, даже волшебное. Впечатление сказочности и волшебства усиливалось еще и неумолчной музыкой цикад...
Однажды перед закатом из-за гор выползла темная дождевая туча и далекие раскаты грома прокатились по округе. Еще быстрее, чем обычно, стемнело, и от отблесков молний на черном небосводе казалось, что за близкой грядою гор вырос еще один более отдаленный и более высокий гребень вершин, заслонивший полнеба. Константин Михайлович долго любовался ночной грозою в горах. Молнии одна за другой полосовали небо, а раскаты грома сливались в сплошной далекий, какой-то спокойный и даже добродушный гул.
Забросив в конце концов все нужные и ненужные процедуры, он сидел над поэмой «Сымон-музыка» — сидел изо дня в день, подолгу и, надо сказать, не без успеха. Правда, в иной день писалось легко и споро, в другой — труднее и меньше, какой-то эпизод самому нравился, какой-то хотелось до бесконечности править и переписывать, но дело шло, и это было самым главным и радостным.
Хуже, когда вдруг накатывала знакомая изнуряющая тоска, возвращалась старая «хвэбра», как он называл свою хворь, ныл, а то и остро болел живот — в такие минуты хотелось бросить к чертям собачьим ненужное и пустое лечение. Хотелось скорее домой, к жене и детям, в лес,— может быть, там уже пошли лисички или маслята. В таком состоянии не писалось, а если не было мочи и читать, то он, чтобы отогнать тоску и развеяться, ехал пригородным в Ессентуки или на какую-нибудь экскурсию. На людях, в хлопотне и суматохе, хандра вроде бы отступала.
Не сказать, чтобы каждый день тут походил на другой, но известное однообразие в санаторном житье-бытье, конечно, имелось. Донимала и жара. В иные дни температура доходила до 45° тепла, и тогда Константин Михайлович вспоминал, как минувшим летом он по два, а то и по три раза в день купался в Случи...
Отдавшись своему занятию, он компаний ни с кем не заводил, о том, что делает, не распространялся, а тишком да помаленьку гнал и гнал свою борозду и уже кончал «пересыпать» пятую часть поэмы. Только старый, но живой, как ртуть, москвич Шатерников, работавший научным сотрудником в Румянцевском музее и влюбленный в поэзию Блока, от кого-то узнал, что его сосед по столу — известный белорусский поэт Якуб Колас. Ему Константин Михайлович читал кое-какие главы «Новай зямлі» и даже переписал на память начало «Зімы ў Парэччы». Поэта удивило и порадовало, что этот старый русский интеллигент быстро и легко овладел белорусским языком, хорошо чувствовал и даже смаковал живое народное слово. Шатерников не удержался и рассказал о Якубе Коласе и его поэме знакомым москвичам.
Ученые — литераторы и нелитераторы,— отдыхавшие в санатории Центральной комиссии по улучшению быта ученых (так расшифровывалось название — Цекубу) стали наседать на Константина Михайловича: почитай да почитай.