«Что это в нем: скромность или гордыня?» — гадали некоторые, услышав вежливый отказ.
Его же беспокоило, поймут ли слушатели-россияне белорусский язык, не разрушится ли в бесконечных пояснениях сюжетная целостность вещи. Лучше, если на то пошло, прочесть рассказ — небольшой, но по возможности яркий, и чтобы в нем было что-нибудь комичное, юмористические или сатирические страницы. Это лучше воспринимается на слух... Прикидывал он, прикидывал и пришел к мысли, что больше всего подойдет для такой аудитории «Курская анамалія».
Однажды вечером у запасного выхода из санатория, где под старым платаном стоял стол, а над столом горел электрический фонарь, собралось десятка два охотников послушать расхваленного Шатерниковым белорусского писателя. Признаться, Константин Михайлович до последней минуты сомневался, удастся ли ему своим чтением захватить этих пожилых людей, всё ли дойдет до их понимания. Да уж ладно, была ни была: он вышел к столу и остановился в свете фонаря.
Перед отдыхающими стоял среднего роста человек с высоким лбом, переходящим в лысину. На худощавом его лице вдумчивые глаза как-то очень гармонировали со светлыми усиками и маленькой бородкой.
Едва он развернул журнал, из которого собирался читать рассказ, как вдруг в санатории погас свет. Константин Михайлович, признаться, обрадовался такому обороту дела: не надо будет читать. Но Шатерников был человеком запасливым — он проворно сбегал в свою палату и принес свечу. Тогда автор сказал по-русски несколько слов о том, где и когда происходит действие рассказа, и стал устраиваться с журналом поближе к свече. Как водится, именно в это время так же внезапно, как и погасло, загорелось электричество.
Спокойно, обычным своим глуховатым голосом Константин Михайлович начал читать и взглянул на слушателей лишь после того, как закончил первую главу. Отметил про себя, что слушают внимательно. Когда же он дошел до сценки на селянском сходе, где будущему попу выбирают жену, слушатели оживились, кто-то захохотал, а еще кто-то выкрикнул:
— Гоголь воскрес! Молодчина Якуб Колас!
Иными словами, чтение имело шумный успех. Константина Михайловича осаждали вопросами, просили прочесть что-нибудь еще. И он читал отрывки из «Новай зямлі» и «Сымона-музыкі». Все его хвалили, все были довольны, и сам автор в том числе. И опять он читал и рассказывал. Рассказывал не только о себе, но и о Янке Купале, Максиме Богдановиче, читал их стихотворения. Кто-то откровенно признался:
— Неучи мы! Ничего не знаем или не хотим знать ни про белорусскую литературу, ни про литературы других народов, живущих рядом с нами. А не знаем литературы — не знаем и жизни их...
В тот же вечер Константин Михайлович роздал новым знакомым для прочтения все свои книги, которые захватил с собой. После того памятного вечера многие здоровались с ним, интересовались, как идет лечение, спрашивали, когда можно будет снова послушать его рассказы.
Он же, окрыленный уепехом, за день-другой завершил работу над «Сымонам-музыкай», написал письмо Марии Дмитриевне — будет в Минске в такой-то день и начал собираться в дорогу. В один чемодан сложил одежду, в другой — рукописи и книги.
«Прощай, Кавказ, прощай! Не таи обиды на меня. Я, должно быть, лесной человек, меня больше манят лес, белорусские луга и поля, чем твои, Кавказ, экзотические и такие живописные горы. Ничего не скажу худого — горы, разумеется, по-своему красивы и привлекательны. Но меня влечет иное — то, к чему я привык и что полюбил сызмалу. Прости и прощай!»
Он если когда-нибудь еще и приедет сюда, то не скоро, ибо понял, что курорты не для него, мужицкого сына. Ему не нужно ни этой минеральной воды, ни этих лекарств в виде ванн, ни этой роскоши на восточный лад, ни других курортных выдумок. Душа его тянется к своему, ко всему тому, что ему близко и дорого. Боровой лес с черноголовыми боровиками, славную речку, крестьянскую хату с садом и пчелами он летом не променяет ни на какие курорты и санатории. Как и разваристую бульбу с огуречным рассолом, молоко с домашним сыром и творогом, мачанку с крестьянской колбасой никогда не заменят здешние лакомства и деликатесы.
Никто не поверит и не поймет, с какой радостью Ко стантин Михайлович в среду, 16 июля 1924 года, заканчивал последние сборы в дорогу. Сегодня наконец он, снова кружным путем, двинет домой. В два часа дня из Кисловодска отходит пригородный в Минеральные Воды, а там пересадка на московский поезд, следующий из Баку. В Москве его ждут разные неотложные дела, а 21-22 июля он будет в Минске и тотчас же помчится в Колодищи. Все спланировано, все рассчитано до мелочей...