Только сейчас он понял, что на Курщине с погодой ему повезло: лето, как правило, сухое и жаркое, а зимы — сухие и морозные. Это, возможно, и спасло: если бы к тем скудным харчам еще туман и слякоть, как знать, поехал ли бы он в Минск, не остался ли бы там навеки удобрять курский чернозем. Сегодня питание у него лучше не надо, ни в чем не знают нужды ни они с женою, ни дети, а вот нет настоящей зимы, нет мороза и солнца — и он чувствует себя скверно. И рабочее настроение пропало, вернее, не то чтобы пропало, но пишется не так, как в те, курские зимы, не столь много и легко. Болит желудок, какая-то слабость во всем теле. Сколько там ходу от Сторожевской до педтехникума — рукой подать, перейти только мост через Свислочь. А он устает, обливается потом... Конечно, виною тут не одна эта зима. Есть и другие причины, выбивающие из творческой колеи, сковывающие мысль...
Начиная с январского вечера, прошедшего под лозунгом «В рожки со стариками» (пободаться им захотелось!), на всех молодняковских вечерах летели камни в Коласов огород, а если сам он присутствовал, то и записочки: «Я. Коласу. Лично». Из них можно было заключить, что не один Житень не принимает «Новую зямлю» и «Песні-жальбы». Вскоре молодняковец Ничипор Чернушевич тоже лягнул его в печати: «Песні-жальбы» — это тлен, сданный в архив». Стали возникать вопросы относительно стихотворений «Беларускаму люду» и «Родныя малюнкі», по закоулкам поползли разные шепотки и слухи об отношении Якуба Коласа к Советской власти. Дольше терпеть было невозможно, и он в декабре 1925 года пишет письмо в редакции «Савецкай Беларусі» и «Звезды», чтобы заткнуть глотки брехунам и недоброжелателям: «Заявляя решительный протест против всякого провокационного приплетания меня к политическим авантюрам, считаю нужным публично высказать свое политическое credo. Со времени основания Советской власти я был искренним ее приверженцем, стараясь в силу возможности помочь своей работой ее укреплению... И сейчас я считаю, что только Советская власть, как власть рабочих и крестьян, есть единственная власть, которая отстаивает экономические и политические интересы всех трудящихся».
Он знал и осознавал одно: по-настоящему кредо писателя реализуется в его творчестве. Потому, пропуская мимо ушей все выходки молодняковской критики, упорно работал над «Сымонам-музыкай» и 2 июня 1925 года завершил наконец третью редакцию поэмы. Можно было вздохнуть с облегчением: две поэмы закончены, впереди маячила третья — «Рэвалюцыя» (позднее она получит название «На шляхах волі»).
Вообще-то, если быть откровенным, еще весною того же 1925 года он начал работу над повестью «На прасторах жыцця» — о жизни студенческой молодежи. Признаться, нападки молодняковцев сыграли известную роль в возникновении этого замысла: «Старик» брался за тематику, которая была еще не по плечу и «молодым». Показать молодежь, нового советского человека не на фронтах гражданской войны, не через романтическую призму, а в будничной атмосфере учебы, когда и в мирных делах формируется и закаляется его характер, было, конечно же, нелегкой и непростой задачей. Автор понимал, какие трудности стоят перед ним, но рассчитывал на свой опыт прозаика, на свою настойчивость. К тому же перед ним живо стояли прототипы будущих героев повести.
С первых дней работы в педтехникуме Константин Михайлович с особым вниманием присматривался к студенческой молодежи. Нет, у него еше не было намерения что-то писать о жизни и учебе трудолюбивых сынов и дочерей белорусской деревни, приехавших в Минск, чтобы овладеть знаниями и нести их в глухие уголки белорусской земли. Он просто хотел понять, чем живет молодое поколение, которое выходит на широкие просторы жизни. Оставался после занятий, беседовал со студентами, читал им свои произведения, ходил вместе с ними в театр, приглашал к себе домой. Даже подружился со студентками Ниной Загурской и Наташей Туровец. Злые языки болтали, будто бы Якуб Колас влюблен в этих молодых и обаятельных девушек. Ну, был он влюблен или не был, но что симпатизировал им — их молодости, трудолюбию, успехам в учебе,— это вне всяких сомнений.
Словом, у него было о ком писать, были хорошие прототипы и интересные наблюдения. Однако, выписывая образы Степки и Аленки, он перенес основное действие в школьную среду, а в дальнейшем — на рабфак. Автор не прошел мимо антирелигиозных перегибов, выступил против комплексной методики обучения, высмеял молодняковских поэтов. Показал учебу Степки и Аленки, их наивную любовь. Иными словами, в повести «На прасторах жыцця» были по-своему яркие своею новизной образы советской молодежи, вышедшей из народных недр. Разве что студенческая жизнь получилась несколько однобокой и даже с налетом натурализма (не случайно сам автор позднее опустил всю сюжетную линию Шулевич — Ральницкая).