Здесь же, в кабинете, стояли рядом два книжных шкафа. В них — любимые книги, справочники, различные энциклопедии и словари, белорусские дореволюционные и советского времени издания, переплетенные годовые подшивки «Нашай нівы» и, естественно, сборники самого Якуба Коласа.
У кафельной печки была Юркина территория. На небольшом, но удобном столике лежали его книги и тетрадки. За этим столиком Юрка готовил уроки. Здесь же, на кушетке, спал; за кушеткой лежал его спортивный инвентарь: гири, гантели, теннисные ракетки.
Между печкой и Юркиной кушеткой лежала на полу выделанная шкура большого бурого медведя — подарок друзей на новоселье. Шкура выглядела внушительно и экзотично: раскинутые лапы с когтями, раскрытая пасть, стеклянные глаза.
Юрка перебрался в отцовский кабинет после того, как в их доме поселилась семья Игната Мазура. Это был земляк Константина Михайловича, родом из Перетоков, что недалеко от Старого Сверженя. Среднего роста, смуглый, как цыган, подвижный и веселый, Мазур был моложе, закончил Несвижскую семинарию в 1910 году, когда Якуб Колас сидел в тюремном замке на казенных харчах. Теперь он работал директором 21-й минской семилетки, преподавал родной язык и литературу, издал в соавторстве несколько белорусских хрестоматий. Мазур часто заходил к Якубу Коласу посоветоваться, что из его произведений включить в новый школьный учебник.
Однажды встретились в середине лета. Игнат был, как всегда, в чистой вышитой рубашке, куда-то спешил, но его цыганистого лица как бы сошел прежний оптимизм. Что стряслось? Он и выложил свою беду: получил назначение инспектором в Наркомпрос и вынужден освободить школьную квартиру. Тогда Константин Михайлович и говорит:
— Переезжай, Игнат, ко мне на квартиру! Я построил хорошую хату. Хватит места и твоей семье. Серьезно!
Так учитель Игнат Мазур с женой и двумя детьми поселился в Госпитальном переулке, называвшемся уже по-новому — Войсковым. Занял две комнаты на первом этаже, прямо под кабинетом Константина Михайловича.
Понемногу заселялся дом. Приобретала жилой вид и усадьба. В огороде за высоким тополем радовали глаз цветы: пионы, астры, георгины, несколько отменных роз — таких не было даже в знаменитом купаловском цветнике. В саду рядом со старыми яблонями посадили слуцкие бэры, несколько кустов крыжовника, смородины. Александр Дмитриевич завел пчел. Во дворе, бывало, резвились бычок или телочка. Хату охраняли спокойный, даже с ленцой Марс, маленькая, но неприступная Чутка, непоседливый Лохмач. Прижился подбитый дрозд по кличке Дроник.
Не обходили дом на Войсковом переулке и гости. Часто летом, проделывая вечерний моцион, сворачивал во двор Иван Доминикович. Привычно поигрывая тростью, он сперва осматривал цветник, потом шел в сад, любовался первым урожаем на молодых яблонях. Затем в затишке на лавочке начинались долгие и упорные шахматные баталии. Константин Михайлович знал, что Иван Доминикович переживает за мать — у нее были какие-то крупные неприятности в Акопах. Ни о чем не расспрашивал, чтобы не бередить другу раны. Скажет сам Янка — хорошо. Чаще промолчит всю партию, обыграет хозяина и молчком, в глубокой задумчивости направляется домой.
Случалось, пока шахматисты играли, Мария Дмитриевна приносила в сад бутылочку, малосольных огурчиков, молодой бульбы с крестьянской колбасой. Тогда мужчины засиживались дольше обычного, вели разговоры по душам, весело хохотали. Доходило и до того, что Иван Доминикович несмело, словно в смущении, начинал глухим тенором:
А ў полі вярба...
Константин Михайлович подхватывал чистым баритоном:
Пад вярбой вада,
Там хадзіла, там гуляла
Дзеўка малада...
Кончали одну песню и тут же затягивали другую. Пели от души, самозабвенно, подзадоривая друг друга:
Ой, пайду я лугам, лугам...
Репертуар был большой и разнообразный. Пели не только свои, белорусские, песни, но и украинские, русские, польские. Пели вполголоса, тихо, но с таким упоением, с такой радостью, словно сбросили с плеч десятка по два лет и — главное — словно не знали и знать не хотели жизненных огорчений и тревог, что выбивали и выбивают из творческой колеи, не замечали несправедливых и тенденциозных выпадов критики, вульгарно-социологической жвачки, с которой приходилось встречаться порой и в газетах, и в журналах. Поют — значит, не пали духом, значит, есть еще у них творческий задор, есть силы и энергия. Дайте только простор, не натягивайте вожжи...