Встречались они и по-другому: однажды Янка Купала с женой даже квартировали несколько дней у Мицкевичей.
Как-то после снежной и затяжной зимы наступили наконец теплые весенние деньки. На глазах таял снег, побежали со всех сторон в Свислочь ручьи и ручейки. Спокойная и неглубокая река показала вдруг норов, затопила городскую электростанцию, разлилась по ближним улицам. Войсковый переулок был тоже недалеко от Свислочи, но на пригорке, поэтому никакой паводок сюда достать не мог, а вот дом Купалы стоял совсем близко от реки и, что хуже всего,— в низине. Весной вода не раз подступала к самому порогу. А тут не просто подошла к порогу, а на второй или на третий день перехлестнула через него и давай хозяйничать в доме. Не на шутку обеспокоились Иван Доминикович и Владислава Францевна: эге-ге, надо спасать книжные полки библиотеки и кое-что из домашнего скарба. Пришла на подмогу спасательная команда в составе Михася Зарецкого, Алеся Дудара, Анатоля Вольного и Сымона Барановых. Книги и мебель подняли на чердак, под командой тети Влади набили два чемодана одеждой, а корзину — посудой и другой утварью.
Вода все прибывала и прибывала. Когда приехал извозчик, чтобы доставить Ивана Доминиковича с женой и добром на Войсковый переулок, она уже подступала к окнам.
Почти три недели квартировали беглецы в кабинете Константина Михайловича. Каждое утро непоседливая тетя Владя бежала посмотреть, не пора ли возвращаться в свою хату и, возвратившись, приговаривала:
— Подумать только, держится вода, и все тут! Дядька Колас, видно, колдует. Хочет, чтоб мы были у него в долгу...
Повесть про деда Талаша
Выли у Константина Михайловича обязанности по дому, он аккуратно ходил на работу в Академию (педтехникум оставил с переездом в собственный угол), но в то же время понимал, что главное для него — творчество. Он прежде всего писатель. Чем больше отдаст времени работе за письменным столом, тем больше будет пользы литературе, а ему самому — удовлетворения. По-своему понимала это и Мария Дмитриевна. Поэтому, когда Константин Михайлович поднимался в свой кабинет, она следила, чтобы в доме было тихо, чтобы никто не мешал ему работать.
Правда, первая большая вещь, написанная в новом доме, автору не удалась. Якуб Колас хотел оперативно откликнуться на запросы времени — показать в повести «Адшчапенец» коллективизацию белорусской деревни. Запев повести основывался на реальном факте: крестьянин не хотел вступать в колхоз и вообще ушел из дому, от семьи. Но в дальнейшем Прокоп Дубяга, немного побродив по свету, выдает себя за делегата, который якобы хочет посмотреть, как живут колхозники, и, попав в крепкий колхоз «Хваля рэвалюцыі», с ходу перевоспитывается. Получалось все легко и просто, ибо не было ни подлинного конфликта, ни достаточных жизненных наблюдений, один домысел: вот таким должен быть образцовый колхоз.
Зато над новым замыслом — речь идет о повести «Дрыгва» («Трясина») — он работал вдохновенно, с подъемом. Еще не завершил историю блужданий Прокопа, а ему уже не терпелось сесть за стол, чтобы поведать о приключениях воинственного деда Талаша.
Самый молодой из академиков, историк Василь Щербаков летом 1932 года был в экспедиции на Полесье и где-то около Петрикова наткнулся на этого самого Талаша. Дед о своих геройских делах в борьбе с белополяками рассказывал такие чудеса, что трудно было поверить. Выглядел он для своих лет еще молодцом, здоровяк, и только, хотя было ему ни много ни мало — все девяносто. Значит, когда он воевал, а потом командовал партизанским отрядом, уже тогда добивал восьмой десяток. Видя, что на него посматривают с недоверием, дед прошел в хату и принес завернутую в платок красную коробочку.
В коробочке был орден Красного Знамени и соответствующий документ.
О своей встрече с дедом Талашом академик Щербаков рассказал Константину Михайловичу, и того эта история заинтриговала своей необычностью. Были и иные доводы в пользу зародившейся темы. Полесье он хорошо знал, знал его людей, обычаи, без труда воспроизводил в памяти пейзажи. А тут вдруг объявился такой интересный полешук! Хорошо, что Щербаков записал из уст деда некоторые важнейшие эпизоды и даже детали его партизанского прошлого. Если использовать их как основу героической сюжетной линии, то сюда как нельзя лучше ляжет лирическая история Мартына Рыля и Авгиньи — их любовь, их незадавшаяся судьба. Можно обострить действие, привести в движение другие сюжетные пружины, чтобы повесть с интересом читалась и взрослыми, и, скажем, школьниками. Неудача с «Адшчапенцам» подсказывала и заставляла смелее «закручивать» сюжет, чаще пользоваться лирическими отступлениями, давать колоритные зарисовки полесских пейзажей в разные поры года, наряду с батальными сценами не скупиться на показ сложных и запутанных тропок, которыми шли к своей любви Мартын и Авгинья, широко прибегать к юмористическим и сатирическим деталям.