Тихим летним утром оставили позади Минск. Константин Михайлович стоял в коридоре у окна и безотрывно смотрел вперед, на запад. В Негорелом в купе вошли наши пограничник и представитель местной таможни. Потом экспресс еше добрый час стоял на советской стороне и наконец поплыл через лес все ближе к границе. Ну, где же оно, то место, та межа, что располовинила его, Константина Михайловича, сердце, отрезала его от матери, братьев и сестер? За окном показался полосатый столб с советским гербом, а потом тянулись то боровой лес, то перелески молодой сосны и олешника, временами возникали еше какие-то столбики, порой и с колючей проволокой, неглубокие канавы и канавки, но того проволочного забора, который он предполагал увидеть на самой границе, все не было. Вот наконец лес с одной стороны оборвался, показались соломенные крыши хат, а за ними узенькие полоски хлебов и картошки. Значит, граница осталась позади.
А вот наконец и Столбцы. Константин Михайлович не столько узнал, сколько догадался, что это и есть его родная станция. Сколько раз он отсюда, из Столбцов, пускался в малые и большие, в далекие и близкие дороги? Сколько раз с трепетом возвращался сюда, чтобы немного погодя попасть в объятия матери или дядьки Антося? А сейчас станция выглядит чужой и незнакомой, не верится даже, что это Столбцы. Станции не узнать, потому что старого здания вокзала уже нет, вместо него — кирпичное строение в польском стиле, на стенах чужие надписи, строго огорожены вход и выход. На перроне людей мало, из поезда никто не выходит и никто не садится. Расхаживают лишь какие-то местные польские чины в черной форменной одежде, в фуражках-конфедератках с большими козырьками. Вот они заглянули в вагон, выполняя какие-то формальности, а минут через двадцать пассажиры пересели в польский состав и поехали дальше.
Стоя у окна, Константин Михайлович угадывал знакомые дома. Вон Шварцев шинок, где они когда-то встречались с Семеном Самохвалом, вот здание, где была почта. Кто-то едет на подводе по дороге на Акинчицы, за телегой бежит хорошенький, редкой пестрой масти жеребенок... Все так просто, обычно и в то же время недосягаемо...
Сесть бы ему на ту подводу и доехать до Миколаевщины. Вот была бы встреча? Как они там, Юзя и Михалина, Юзик с Михасем? Никто из них не знает, что он сегодня был в Столбцах, а то пришли бы хоть издали взглянуть на брата... Надо будет поговорить в Варшаве с нашими насчет разрешения, чтобы наведаться на день-другой в Миколаевщину. Неужели это невозможно?
Мечты Константина Михайловича улетали далеко, и он с горечью подумал: «Вот как оно бывает на свете: попасть в Париж оказалось легче, чем в Миколаевщину». Кому бы это раньше могло прийти в голову!
В это время поезд простучал по железнодорожному мосту через Неман. После весеннего половодья река уже вошла в берега, но течет широко и раздольно. По одну и по другую сторону Немана кое-где стоят стожки, но большинство делянок еще в прокосах. Только-только началась сенокосная страда.
— Ну что, Константин Михайлович, любуемся Неманом? — доброжелательно спросил сосед по купе Павло Тычина.
— И Неманом, и всею округой,— ответил он.— Это же моя родина, отсюда по прямой каких-нибудь десять километров до места, где сейчас живут мои братья и сестры...
Их разговор слышал Галактион Табидзе, стоявший рядом. Заинтересовался. Павло Тычина и Якуб Колас прочли ему популярную лекцию о Рижском мирном договоре, о Западной Беларуси и Западной Украине.
Проехали Барановичи, реку Щару, Ивацевичи. Константин Михайлович смотрел на бегущие за окном белорусские поля. То по одну, то по другую сторону полотна покажутся деревенька с церковным куполом, местечко с острым готическим шпилем костела, бегут леса и перелески, мелькают узкие крестьянские полоски. Воскресенье, потому и не видно людей в поле, потому нет их на станциях и полустанках, только там-сям на лугу или на полянке у леса пасутся коровы и овцы, а пастушок завистливо посматривает вслед поезду...
Под вечер были в Варшаве. На перроне делегацию писателей встречал советский посол в Польше со всею своей свитой. Кому не интересно увидеть живых классиков советской литературы, поговорить с ними. Жаль только, что скоро, через какой-нибудь час, им надо было ехать дальше, на Париж. Тем не менее Константин Михайлович успел переговорить с первым секретарем посольства насчет того, как бы на день-другой заглянуть в Миколаевщину. Что, если похлопотать?
— Трудное дело, — ответил тот. — После процесса над Громадой получить такое разрешение, считай, невозможно. Но попытаемся...