Очутиться рядом со знаменитым собором Парижской богоматери и не осмотреть его было непростительно. И когда Микола предложил пройтись пешком, они первым делом направились к собору.
Здание поражало величием, в нем и впрямь было нечто таинственное. В его архитектуре нашли отражение два стиля — романский и готический. Массивность башен органично сочеталась с высоким шпилем-иглой, с маленькими башенками. Карнизы, выступы, надстройки и пристройки, знаменитые химеры — все это придавало мощному собору живописность.
Потом они пошли по набережной Сены (река широкая и многоводная, но не такая чистая, как Неман) в ту сторону, где виднелась в ажурном великолепии Эйфелева башня. Возвышалась она над городом как некое странное и даже фантастическое сооружение, поражая своими размерами и формами. Силуэт башни был знаком, ее сразу узнаешь на снимках или в кино. И все же одно дело — разные там фото- и кинокадры, а другое — ее натуральный вид на городском фоне, когда самые высокие здания кажутся в сравнении с нею какими-то маленькими и жалкими.
Земляк, уже достаточно хорошо знающий центр Парижа, незаметно взял на себя обязанности гида. Они поднялись на Эйфелеву башню и рассматривали Париж с высоты. Вон Триумфальная арка на площади Звезды, куда сбегаются двенадцать парижских улиц, в том числе знаменитые Елисейские поля. Немного подальше — Монмартр; ближе к Сене, на ее правом берегу, тянется на добрых полкилометра трехэтажная громадина Лувра. С другой стороны, совсем близко от башни, виднеется купол Дома инвалидов, дальше — Люксембургский дворец, кварталы, известные под названием Монпарнас. Пока они любовались Парижем, а потом перекусывали, какой-то долговязый пожилой мужчина подсел к соседнему столику, чик-чик ножницами и протянул им их силуэты, вырезанные из черной бумаги.
Назавтра пошли в Пантеон. Сооружение грандиозное, чем-то напоминающее Исаакиевский собор. Тут покоятся великие люди Франции: Жан Жак Руссо, Вольтер, Эмиль Золя, Виктор Гюго, Жан Жорес, а также многие государственные деятели. Потом заглянули и в прославленную Сорбонну — университетский городок.
Великолепен был Лувр с высоты Эйфелевой башни, но по-настоящему архитектурное совершенство его раскрывалось вблизи. Здесь все было соразмерно: сама громада дворца, огромная площадь перед ним, памятники и конные статуи, куртины, декоративные сады и газоны, за которыми начинались Елисейские поля. А внутри! Какое впечатляющее собрание картин и скульптур! «Джоконда» Леонардо да Винчи, полотна Микеланджело, Рембрандта, Веласкеса, Тициана, Рубенса... Почти неделя ушла на осмотр Лувра.
Но еще в первый день Константин Михайлович сказал земляку:
— Замечательный город Париж, здесь цвет человеческой культуры, но я уже, признаться, скучаю по семье, по родной и милой Беларуси. Меня уже тянет домой, как ни много здесь интересного... Устал я от большого города. Да и жара началась, не по мне она...
В начале июля Якуб Колас возвратился Минск. Конечно, в Варшаве его постигло разочарование: с поездкой в Миколаевщину ничего не вышло. Даже взглянуть еще раз на родные наднеманскне места не посчастливилось: поезд проходил Столбцы поздно ночью.
Вскоре в Минске состоялся писательский съезд, на котором Константин Михайлович рассказал о конгрессе, поделился своими парижскими впечатлениями. Тишка Гартный спросил, побывал ли он в Версале, а Кондрат Крапива интересовался, как в Сене насчет рыбы.
— Нет, по-моему, в Сене рыбы нема,— ответил он и добавил: — А в Булонском лесу нет грибов.
Прошло месяца полтора, и в газете «Літаратура і мастацтва» от 16 сентября 1935 года появляется дружеский шарж на Якуба Коласа художника В. Волкова и эпиграмма Кондрата Крапивы:
Быў я ў Парыжы на кангрэсе, —
То ў Загібе́льцы. браце, лепш:
Грыбоў няма ў Булонскім лесе,
А ў Сене — хоць бы адзін лешч.
Свидание с Миколаевщиной
Возвратившись из Парижа, Константин Михаилович за все лето и осень ни разу не повстречался с Иваном Доминиконичем и, надо сказать, скучал без него.
У них всегда находилось о чем поговорить. Правда, мнения. оценки тех или иных общественных явлений или литературных событий не сказать чтобы всякий раз совпадали. Шел давнишний «спор славян», как говорили белорусские писатели. Считалось вполне естественным, что у каждого были свои взгляды, каждый мог отстаивать свою позицию и приводить свои аргументы. На этот раз Якубу Коласу хотелось просто выложить другу накипевшую обиду: видишь, выходит, что в далекий Париж легче попасть, чем в родную и желанную Миколаевщину. Кто тут виною, и не скажешь, но факт остается фактом.