Пока Иван Доминикович знакомил гостя с ближними окрестностями, пока они спустились с кручи к самому Днепру, постояли у песчаного переката, а потом посидели на солнце в затишном местечке, их уже ждала Владислава Францевна с готовым завтраком.
На террасе за столом они в тот день переговорили о многом. Константин Михайлович рассказывал о своей поездке в Париж, а больше о том, как он смотрел из вагонного окна на Столбцы, на Неман и как хотелось ему увидеть родную Миколаевщину. Разговаривали, вспоминали, хохотали, подшучивали друг над другом. Одним словом, давно не было у них такой радостной встречи, такого долгого и серьезного разговора. Говорили о пережитом, о том, что беспокоило сегодня, о литературе и писателях, о завтрашнем дне и вообще о будущем. И ни тот, ни другой не догадывались, что через три года — в сентябре 1939-го — откроется путь в Миколаевщину, а ровно через пять лет (в памятный 1941-й!) с 26 на 27 июня Константин Михайлович со своею семьей проведет в Левках тревожную ночь в беженском пути на восток...
А пока приближалась осень 1936-го, нелегкого для Якуба Коласа юбилейного года. Осенью исполнялось тридцать лет его литературной деятельности. А всего ему, Якубу Коласу, перевалило уже за полвека, пятьдесят четыре нынче стукнет.
Константин Михайлович, признаться, не любил юбилейных торжеств. Не потому, конечно, что надо встречать и как-то устраивать гостей — друзей и коллег,— угощать и ублажать их, а потому, что все это надолго выбивало из рабочей колеи.
Это же только подумать: он все еще никак не может приступить к сбору материалов о кричевском восстании. Сколько уже раз давал себе слово, что бросит все, станет рыться в архивах, а потом заглянет в Кричев и засядет за историческую повесть или даже роман. Но перевод пушкинской «Полтавы», а потом стихотворений из шевченковского «Кобзаря», а еще позже — «Рыбакова хата» отодвигали и отодвигали давнишний замысел. Вот и не смог приступить к исторической вещи, а временами так подмывало! Разумеется, сам виноват, что не сумел взять себя в руки, так распорядиться своим временем, чтобы осуществить задуманное...
Хорошо, что выработалось это счастливое правило: каждое лето проводить с семьею на Свислочи, ловить рыбу и собирать грибы. Два дачных сезона (1937 и 1938 гг.) жили у Язэпа Римашевского в Устье — райском местечке. Пять хаток в лесу, рядом чудесная речушка Болочанка, недалеко песчаный берег Свислочи, луг с великанами-дубами. Однако полного удовлетворения Константин Михайлович не получил, потому что и одно, и второе лето (надо же так случиться!) выдались сухими, без дождей, а значит, и без боровиков. А что это за отдых, если нет грибов? И все же само место надолго осталось в памяти. После городской сутолоки отрадно было окунуться в тишину, в лесное приволье.
Однажды в самые знойные дни в Устье заглянул на своем «фордике» Янка Купала. Константин Михайлович повел гостя на песчаный свислочский пляж, показал дубы и места, где должны бы расти ранние боровики. Иван Доминикович выглядел плохо и сильно кашлял: недавно, в мае 1938 года, он тяжело переболел, у него были пневмония и сухой плеврит. Началось все с того, что заснул на сырой земле в лесу.
Сели они играть в шахматы в тенечке под навесом, где стояла «самокатка» — уже и у Коласа был автомобиль. Первую партию выиграл Иван Доминикович, вторая закончилась вничью. Все время говорили о литературе, о судьбе (или участи?) некоторых писателей. Гость был рассеян и озабочен, но не выкладывал всего до конца.
— Говори, Янка, что там слыхать...
— Ничего особенного,— ушел от ответа Иван Доминикович и, чтобы перевести разговор, принялся рассматривать автомашину.— Мало, Костусь, ездишь на своей самокатке. Вон какая она у тебя новехонькая. Не жалей этой жестянки... А кто из твоих хлопцев учится ездить?
— Юрка все норовит,— ответил Константин Михайлович.— Маруся, правда, боится, как бы не разбился...
То лето прошло в напряженной, как, пожалуй, никогда, творческой работе. Надо было перевести шевченковские стихотворения и поэмы, их набралось без малого три тысячи строк. Клепать как попало, лишь бы скорее шло, он не хотел и не мог. А тут еще Сергей Городецкий прибавил забот. Прислал поэму «Катерина» в своем переводе и просил Константина Михайловича «посмотреть». А это значило сверить с оригиналом, каждую строку перевода попробовать, так сказать, на зуб.
Едва мало-мальски управился с переводами, как надо уже браться за статью «Шевченко и белорусская поэзия». Имелось в виду, что это будет не общий публицистический обзор, а серьезное исследование, опирающееся на факты, на живые примеры и наблюдения.