В конце февраля 1940-го стало известно, что крестьяне Миколаевщины выдвинули Якуба Коласа кандидатом в депутаты Верховного Совета БССР. Теперь уже никуда не денешься: надо ехать на встречу с земляками-избирателями. А тут еще и повезло: мороз сдался. Можно и нужно было собираться в дорогу. Запланированы встречи с земляками в Барановичах, Новом Свержене и в родной деревне. Константин Михайлович настоял на том, чтобы начать с Миколаевщины.
Денек 7 марта выдался тихим, солнечным, с небольшим морозцем. Дорога была санная, и пара лошадей легко мчала возок с тремя седоками. Проскочили переезд, редкий сосонник. Показались Акинчицы. Приземистые хатки и хозяйственные строения казались еще ниже под щедрым снежным покрывалом.
Константин Михайлович из писем знал, что где-то здесь, в Акинчицах, живет теперь его старший брат Владик, не там ли, у леса, его усадьба? «Надо бы завернуть к нему в гости. Да уж ладно, в другой раз. Может, и он ждет меня в Миколаевщине. Где-то здесь должен быть дом с лосиным рогом. Где же это он? Неужели нет его? Да вот он! Тоже врос в землю и в снег...»
Пошел лес, знакомый каждым придорожным деревом и деревцем. Сколько он тут когда-то походил один или с Семеном Самохвалом и Алесем Сенкевичем. Вот здесь когда-то стояла огромная лужа, не пересыхавшая даже в сухое лето. А за теми можжевеловыми кустами тропочка вела на Альбуть. Теперь все тут укрыто снегом.
Лошади не сбавляли хода. Через полчаса лес расступился и впереди показались хаты, а над ними церковный купол и звонница. Миколаевщина! Когда выехали на пригорок, справа обозначились редкие сосны на Теребежах, еще дальше — высокие липы в Смольне (саму хатку загораживали Теребежи), а там и закованный в лед Неман, за ним дубы в Бервенце́. Дорогие, родные места! Хотелось сразу свернуть туда, направо, где на отшибе от деревни стояла их лачуга, слепленная когда-то после пожара дядькой Антосем и матерью. Там жил теперь брат Юзик с семьей. Но Константин Михайлович знал, что надо ехать в школу, где произойдет официальная встреча с земляками. Вон они ждут на улице, большая толпа собралась, машут руками, снимают шапки. Когда подъехали ближе, он соскочил с саней. Навстречу ему бежали мужчина в длинном старом кожухе и женщина в знакомом шерстяном платке, в котором приходила к нему мать, когда он сидел в минском тюремном замке. Да это же брат Юзик и сестра Михалина. Михалина плакала и приговаривала:
— Кастусь! Кастусёк!
— Дорогие мои, милые! — заплакал и он.
Юрка
Юрка в июне 1940 года успешно окончил географический факультет БГУ и ждал повестки в армию.
Мать не раз любовалась сыном, его стройной рослой фигурой, серьезным, волевым выражением глаз, и если никто не видел, ни с того ни с сего вытирала слезу. Юрка не был красавцем, но какие-то особые привлекательность и взрослость ощущались в его облике: высокий отцовский лоб, светлые волосы, серые вдумчивые глаза, правильный нос, немного пухлые, еще юношеские губы. Правда, иногда глядя на сына, Мария Дмитриевна все же думала: мальчишка, еще зеленый мальчишка. Иной раз она видела, как Юрка умело повязывал галстук, надевал серый костюм, зачесывал на бок волосы и как-то уже совсем по-взрослому, независимо говорил:
— Мама, я взял ключи, схожу в кино и, может быть, на танцы.
Тогда, в то памятное лето, Мария Дмитриевна поняла: Юрка вырос, он уже взрослый человек. Что ни говори и ни думай, это реальный факт. Он сам это хорошо знает и спокойно ждет, когда прибудет повестка.
Юрка ушел служить.
Теперь, вспоминая сына и долго-долго разглядывая его фотокарточку, стоявшую на высоком комоде, Мария Дмитриевка, когда никого не было дома, тихо спрашивала:
— Как ты там, сынок?
Ночами не спала, все думала о Юрке и часто плакала.
— Ты чего это? — спросил ее однажды Константин Михайлович.
— По Юрке душа болит. Чует мое сердце недоброе.
— Вот еще выдумала. Ты и в Обояни все плакала.
— А разве мы там мало хлебнули?
— Да уж хватило... Но теперь другое время,
— Ой. не скажи! Если, не дай бог, начнется война, снова нахлебаемся горя. А Юрке первому достанется...
Мария Дмитриевна имела в вицу, что Юрка служил в конном артиллерийском полку под Ломжей, в местечке Стависки. Это было почти на самой границе с немцами, хозяйничавшими на польской земле.